Мэгги сидела за шитьем у окна, в своем огромном белом чепце со множеством оборок, скрывавших ее и без того незаметный профиль, устремив зрячий глаз на работу. Оборки и незрячий глаз отделяли ее как бы стеной от маленькой мамы, сидевшей на другом конце комнаты. Топот и шарканье ног на дворе в значительной мере стихли после того, как отец отправился занять председательское место: члены общежития потоком хлынули в пиршественный зал. Те, у кого не было музыкальной жилки в душе или денег в кармане, бродили по двору, да кое-где разыгрывались обычные сцены прощания новичка-мужа с плачущей женой. Эти подавленные своим позором создания прятались по темным углам, как пауки и тому подобная нечисть в других зданиях. Наступило самое спокойное время в общежитии за исключением ночи, когда обитатели предаются сну. Время от времени взрыв аплодисментов, доносившийся из буфетной, возвещал об успешном окончании какого-нибудь номера программы или об единодушном одобрении детьми какого-нибудь тоста, предложенного их отцом. По временам особенно звучная вокальная фраза, выделявшаяся над общим гулом, сообщала слушателю, что какой-нибудь хвастливый бас плывет в настоящую минуту по синему морю, или охотится в лесу, или преследует оленя, или бродит по горам, или скитается в пустыне. Но директор Маршалси распорядился иначе и держал певца под крепким замком.
Когда Артур Кленнэм подошел к Крошке Доррит и уселся подле нее, она задрожала так, что не могла попасть ниткой в иглу. Кленнэм тихонько положил руку на ее работу и сказал:
– Милая Крошка Доррит, позвольте мне отложить это в сторонку.
Она не противилась, и он положил работу рядом. Она нервно стиснула руки, но он взял одну из них.
– Как редко я вас вижу в последнее время, Крошка Доррит!
– Я была очень занята, сэр.
– Однако я узнал, совершенно случайно, что вы навестили сегодня моих соседей. Почему же вы не заглянули ко мне?
– Не… знаю. То есть я думала, что вы заняты. Теперь у вас много работы, не правда ли?
Он смотрел на ее дрожащую фигурку, грустное личико, глаза, которые опускались всякий раз, как его взгляд встречался с ними, – смотрел с глубокой нежностью и почти такой же глубокой жалостью.
– Дитя мое, вы так изменились!
Она не в силах была справиться со своим волнением. Тихонько освободив свою руку, она сидела перед ним, опустив голову и дрожа всем телом.
– Родная моя Крошка Доррит! – сказал он с глубокой нежностью.
Она залилась слезами. Мэгги быстро обернулась и посмотрела на нее, но ничего не сказала. Кленнэм подождал немного, прежде чем заговорил:
– Мне тяжело видеть ваши слезы, но я надеюсь, что это только случайное огорчение.
– Да, да, сэр. Это пустяки.
– Я так и думал, что вы придадите слишком большое значение тому, что здесь случилось. Не стоит волноваться из-за таких пустяков, право не стоит. Жаль только, что я подвернулся не вовремя. Пусть все это пройдет с вашими слезами. Вся эта история не стоит ваших слез. Не стоит одной вашей слезинки. Я с радостью готов выслушивать такие вздорные заявления пятьдесят раз в сутки, лишь бы избавить вас от минутного огорчения, Крошка Доррит.
Она немного оправилась и ответила гораздо спокойнее:
– Вы очень добры. Но, как ни вздорно это происшествие, нельзя не возмущаться и не стыдиться неблагодарности…
– Тсс! – сказал Кленнэм, улыбаясь и дотрагиваясь рукой до ее губ. – Забывчивость в вас, которая помнит обо всех, удивила бы меня. Неужели я должен напоминать вам, что я для вас был и есть только друг, которому вы обещали доверять? Нет, вы помните об этом, правда?
– Стараюсь помнить, иначе я нарушила бы это обещание сегодня, когда мой брат держал себя так грубо. Я знаю, что вы примете во внимание его воспитание в тюрьме и не будете судить бедняжку слишком строго. – Подняв глаза при этих словах, она первый paз посмотрела ему в лицо и сказала с живостью, совершенно другим тоном:
– Вы были больны, мистер Кленнэм?
– Нет.
– И не испытали неприятностей, огорчений?
Теперь Кленнэм в свою очередь не знал, что ответить.
– Говоря по правде, – сказал он наконец, – у меня было маленькое огорчение, но оно уже прошло. Неужели это так заметно? Я думал, что у меня больше твердости и самообладания. Мне следует поучиться у вас. Лучшего учителя не найдешь.
Ему и в голову не приходило, что она видит в нем многое, чего не видят другие, что в целом мире не было другой пары глаз, проникавших так глубоко в его душу.
– Но я и без того хотел рассказать вам об этом, – продолжил он, – и потому не сержусь на свое лицо за то, что оно выдает и изобличает меня. Мне так приятно и отрадно довериться моей Крошке Доррит! Итак, сознаюсь вам, что, забыв о своем серьезном характере, о своем возрасте, о том, что все это давно миновало с долгими годами моей безотрадной и одинокой жизни за границей, забыв обо всем этом, я вообразил себе, что люблю одну женщину.
– Я знаю ее, сэр? – спросила Крошка Доррит.
– Нет, дитя мое.
– Значит, это не та дама, которая отнеслась ко мне так ласково ради вас?
– Флора? Нет-нет. Как могли вы подумать…
