Таким образом, отец миссис Плорниш, отделенный от остальной компании пространством примерно в фут шириной, получил свою долю угощения. Кленнэм никогда еще не видывал ничего подобного великодушному покровительству, которое Отец Маршалси оказывал отцу миссис Плорниш, и только дивился его поразительным выходкам.
Самой поразительной из них было самодовольство, с которым он распространялся о дряхлости и недугах своего протеже, точно любезный содержатель зверинца, рассказывающий посетителям о болезни какого-нибудь из своих зверьков.
«Никак не справитесь с ветчиной, Нэнди? Что это вы так копаетесь?.. Совсем беззубый старикашка», – пояснял он гостям. Или: «Хотите креветок, Нэнди?» И когда старик не сразу отвечал, говорил: «Очень плохо слышит. Скоро совсем оглохнет». Или: «Вы часто гуляете, Нэнди, по двору, там где живете?» – «Нет, сэр, нет. Я не люблю гулять». – «Ну конечно, – соглашался отец. – Весьма естественно». И конфиденциально сообщал гостям: Совсем без ног».
Однажды он спросил, со своей обычной благосклонностью, желая выразить чем-нибудь свое внимание к старику, сколько лет его младшему внуку.
– Джону Эдварду? – сказал тот, медленно опуская вилку и ножик и задумываясь. – Сколько лет, сэр? Сейчас, дай бог память…
Отец Маршалси постучал себя пальцем по лбу: память, мол, ослабела.
– Джону Эдварду, сэр? Ведь вот не могу припомнить: два года два месяца или два года пять месяцев. Что-то одно из двух.
– Ничего, Нэнди, не трудитесь вспоминать, не утомляйтесь, – ответил покровитель с бесконечной снисходительностью. («Выживает из ума, да и понятно: такая ужасная обстановка!»)
Чем больше немощей открывал он в своем протеже, тем больше, по-видимому, чувствовал к нему симпатии, и когда, наконец, после чая поднялся с кресла, чтобы проститься с гостем, который заметил, что «мне, кажется, пора, почтенный сэр», то держался как-то особенно прямо и бодро.
– Не будем говорить, что это шиллинг, Нэнди, – сказал он, опуская монету в его руку. – Скажем, что это табак.
– Покорнейше благодарю вас, почтенный сэр. Я куплю табаку. Покорнейше благодарю, мисс Эми и мисс Фанни. Покойной ночи, мистер Кленнэм.
– Не забывайте ж нас, Нэнди, – сказал отец. – Заходите, когда вас отпустят. Всякий раз заходите, а то мы обидимся. Прощайте, Нэнди. Осторожнее на лестнице, Нэнди, она очень крутая и неровная. – Он постоял у дверей, провожая взглядом старика, и, вернувшись в комнату, сказал с самодовольной важностью: – Грустное зрелище, мистер Кленнэм, хоть и утешительно сознавать, что он сам, бедняга, не чувствует этого. Бедный жалкий старикашка совсем опустился: достоинство, гордость – все разбито… раздавлено… окончательно, сэр, окончательно!
Кленнэм, посещение которого имело свою цель, отвечал как умел на это сообщение, пока Мэгги и маленькая мама мыли и прибирали посуду. Но от его внимания не ускользнуло то, что его собеседник стоял у окна с видом благосклонного и милостивого повелителя, отвечая на поклоны своих подданных, прогуливавшихся по двору, легким жестом, смахивавшим на благословение.
Когда Крошка Доррит прибрала стол, а Мэгги постлала постель, Фанни принялась завязывать ленты своей шляпки, собираясь уходить. Артур, еще не достигший цели своего посещения, по-видимому, не собирался уходить. Неожиданно отворилась дверь, и вошел мистер Тип, не постучавшись.
Он поцеловал Эми, которая вскочила ему навстречу, кивнул Фанни, кивнул отцу, бросил мрачный взгляд на гостя и, не удостоив его поклоном, уселся.
– Тип, голубчик, – кротко сказала Крошка Доррит, сконфуженная этой выходкой, – разве ты не видишь…
– Вижу, Эми. Если ты намекаешь на вашего посетителя… словом, если ты намекаешь на этого, – ответил Тип, сердито мотнув головой на Кленнэма, – то вижу!
– И это все, что ты имеешь сказать?
– Все, что я имею сказать. И смею думать, – прибавил высокомерный молодой человек после непродолжительной паузы. – Ваш посетитель понимает, почему это все, что я имею сказать. Ваш посетитель, смею думать, понимает, что он отнесся ко мне не по-джентльменски.
– Нет, не понимаю, – спокойно заметил объект этих обвинений.
– Нет? Так позвольте же вам заметить, сэр, что когда я обращаюсь к известному лицу с прилично написанной просьбой, с настоятельной просьбой, с деликатной просьбой о временной ссуде, которая по своим размерам не представляет для него ни малейшего затруднения – заметьте это, ни малейшего затруднения, – и когда в ответ на эту просьбу это лицо присылает мне вежливый отказ, то, по моему мнению, оно относится ко мне не по-джентльменски.
Отец Маршалси, молча слушавший сына, воскликнул сердитым тоном:
– Как ты смеешь!
Но сын перебил его:
– Не спрашивайте меня, как я смею, отец, это нелепо! Вы должны гордиться моим отношением к этому лицу. Во мне говорит благородная гордость.
– Разумеется! – воскликнула Фанни.
– Благородная гордость? – повторил отец. – Да! Ты сказал – благородная гордость. Так вот до чего дошло: мой сын учит меня – меня! – благородной гордости!
