Молодой человек, расположившийся в очень удобной позе, спиной к огню, поглядывая на компанию в монокль и подобрав фалды сюртука, действительно напоминал ощипанного цыпленка. При этом замечании он рассердился и хотел было потребовать дальнейших объяснений, но вдруг обнаружилось, так как глаза всех присутствующих обратились на джентльмена из второй партии, что его спутница, молодая красивая дама, лишилась чувств, опустив голову на его плечо.
– Я отнесу ее в комнату, – сказал он вполголоса и, обращаясь к своему спутнику, заметил: – Будьте добры, позовите кого-нибудь посветить и проводить нас. Я боюсь заблудиться в этой трущобе.
– Позвольте, я позову мою горничную! – воскликнула одна из барышень, повыше ростом.
– Позвольте, я дам ей воды, – сказала барышня поменьше, до сих пор не открывавшая рта.
Обе поспешили привести в исполнение свои слова, так что в помощи не было недостатка. Когда же явились две горничные (в сопровождении проводника, дабы никто не поставил их в затруднение, обратившись к ним на иностранном языке), помощников оказалось даже слишком много. Заметив это и сказав по этому поводу несколько слов младшей и меньшей ростом барышне, муж дамы, лишившейся чувств, закинул ее руки себе на шею, поднял ее и унес из общего зала.
Его друг, оставшийся с другими путешественниками, принялся расхаживать взад и вперед по комнате, задумчиво покручивая свои усы и как будто сознавая себя участником недавнего столкновения. Между тем как жертва этого столкновения кипела негодованием в уголке, руководитель большой группы высокомерно обратился к оставшемуся джентльмену.
– Ваш друг, сэр, – сказал он, – немножко, кха… нетерпелив; и в своем нетерпении, быть может, несколько забывает обязанности… хм… по отношению… Впрочем, оставим это, оставим это. Ваш друг немножко нетерпелив, сэр.
– Может быть, сэр, – ответил тот. – Но, имев честь познакомиться с моим другом в Женеве, где мы жили в одном отеле, и продолжив это знакомство в дальнейших экскурсиях, я не считаю себя вправе выслушивать даже от человека вашей наружности и вашего положения, сэр, что-либо, клонящееся к осуждению этого джентльмена.
– Вам не придется выслушивать от меня, сэр, ничего подобного. Заметив, что ваш друг проявил некоторое нетерпение, я не высказал ничего подобного. Я сделал это замечание, так как не сомневаюсь, что мой сын, будучи по рождению и по… кха… воспитанию… хм… джентльменом, охотно подчинился бы всякому деликатно выраженному желанию насчет камина, которым все члены настоящего кружка, без сомнения, вправе пользоваться в одинаковой степени. В принципе я совершенно… кха… согласен с этим, так как все здесь… хм… равноправны.
– Прекрасно! – ответил тот. – На этом можно и покончить. Я покорнейший слуга вашего сына. Прошу вашего сына принять уверение в моем глубоком уважении. Вместе с тем я соглашаюсь, охотно соглашаюсь, что мой друг бывает иногда несколько саркастичен.
– Молодая дама – жена вашего друга?
– Молодая дама – жена моего друга.
– Она очень хороша собой.
– Сэр, несравненно хороша! Они только недавно обвенчались. Это их свадебная поездка, отчасти, впрочем, и с художественными целями.
– Ваш друг художник, сэр?
Джентльмен вместо ответа поцеловал кончики пальцев и поднял руку, посылая поцелуй к небу, точно хотел сказать: «Поручаю силам небесным этого бессмертного художника!»
– Но он из хорошей семьи, с большими связями. Он более чем художник: с большими связями. Он может отрекаться от этих связей – гордо, нетерпеливо, саркастично (допуская эти выражения), но он их имеет. Я убедился в этом по искрам скрытого огня в его разговоре.
– Да-а! Надеюсь, – сказал высокомерный джентльмен, давая понять всем своим видом, что считает этот вопрос исчерпанным, – что нездоровье молодой леди не представляет серьезной опасности.
– Я тоже надеюсь, сэр.
– Простая усталость, полагаю.
– Не совсем простая усталость, сэр: ее мул споткнулся, и она свалилась с седла. Она поднялась и вскочила в седло без посторонней помощи, но к вечеру стала жаловаться на легкую боль в боку. Она несколько раз говорила о ней, пока мы поднимались в гору вслед за вами.
Предводитель большой партии, державший себя милостиво, но без фамильярности, нашел, по-видимому, что слишком далеко простер свою снисходительность. Он не сказал ни слова больше, и в течение четверти часа, пока не подали ужин, молчание не нарушалось.
К ужину явился молодой монах (тут, кажется, вовсе не было старых монахов) и занял хозяйское место. Ужин ничем не отличался от обыкновенного ужина в швейцарских гостиницах, и не было недостатка в хорошем красном вине из монастырских виноградников, находившихся в более мягком климате. Художник явился, когда все уселись за стол, и спокойно занял свое место, по-видимому, совершенно забыв о недавнем столкновении с господином в полном дорожном костюме.
– Скажите, – спросил он хозяина, принимаясь за суп, – много у вас осталось знаменитых собак?
– Три штуки, сударь.
– Я видел внизу трех собак, вероятно тех самых.
