– Ты так выразительно посмотрела на меня, моя милая крошечка, – сказал мистер Спарклер, – что мне стало не по себе. Спасибо, радость моя.
– Ну вот, ты сбил меня с толку, – заметила Фанни, тряхнув веером с видом покорности судьбе. – Пойду-ка я лучше спать.
– Нет, не уходи, радость моя, – попросил мистер Спарклер. – Погоди, может быть, вспомнишь.
Фанни вспоминала довольно долго, лежа на спине, закрыв глаза и подняв брови с безнадежным выражением, как будто окончательно отрешилась от всего земного. Наконец совершенно неожиданно она открыла глаза и заговорила сухим, резким тоном:
– Да, так что же выходит на самом деле? Что выходит на деле? В то самое время, когда я могла бы блистать в обществе и когда мне хотелось бы, по самым основательным причинам, блистать в обществе, я оказываюсь в таком положении, которое до некоторой степени мешает мне являться в обществе. Право, это уж чересчур!
– Душа моя, – сказал мистер Спарклер, – мне кажется, твое положение не обязывает тебя сидеть дома.
– Эдмунд, ты просто смешон, – возразила Фанни с негодованием. – Неужели ты думаешь, что женщина в цвете лет и не лишенная привлекательности может, находясь в таком положении, соперничать в отношении фигуры с другой женщиной, хотя бы та и уступала ей во всех остальных отношениях; если ты действительно так думаешь, ты безгранично глуп.
Мистер Спарклер решился намекнуть, что на ее положение, быть может, не обратят внимания.
– Не обратят внимания! – повторила Фанни с бесконечным презрением.
– Пока, – заметил мистер Спарклер.
Не обратив внимания на эту жалкую поправку, миссис Спарклер с горечью объявила, что это положительно слишком и что от этого поневоле захочется умереть.
– Во всяком случае, – сказала она, несколько оправившись от обиды, – как это ни возмутительно, как это ни жестоко, но приходится покориться.
– Тем более что этого следовало ожидать, – сказал мистер Спарклер.
– Эдмунд, – возразила его жена, – если ты не находишь более приличного занятия, чем оскорблять женщину, которая сделала тебе честь, выйдя за тебя замуж, женщину, которой и без того тяжело, то, я полагаю, тебе лучше идти спать.
Мистер Спарклер был очень огорчен этим упреком и нежно попросил прощения. Прощение было ему дано, но миссис Спарклер потребовала, чтобы он сел на другую сторону кушетки, у окна за занавеской, и угомонился наконец.
– Слушай же, Эдмунд, – сказала она, дотрагиваясь до него веером, – вот что я хотела сказать тебе, когда ты по обыкновению перебил меня и начал молоть вздор: я не намерена оставаться в одиночестве, и, так как обстоятельства не позволяют мне показываться в свете, я желаю, чтобы гости навещали нас, так как решительно не вынесу другого такого дня, как этот.
По мнению мистера Спарклера, этот план был весьма разумен, без всяких этаких глупостей.
– Кроме того, – прибавил он, – твоя сестра скоро приедет.
– Да, моя бесценная Эми! – воскликнула миссис Спарклер с сочувственным вздохом. – Милая крошка! Но, конечно, одной Эми еще недостаточно.
Мистер Спарклер хотел было спросить: «Да?», но вовремя догадался об опасности и сказал утвердительно:
– Да, конечно, одной Эми недостаточно!
– Нет, Эдмунд. Во-первых, достоинства этого бесценного ребенка, ее тихий кроткий характер требуют контраста, требуют жизни и движения вокруг нее, только тогда они выступят ярко, и всякий оценит их. Во-вторых, ее нужно расшевелить.
– Именно, – сказал мистер Спарклер, – расшевелить.
– Пожалуйста, не перебивай, Эдмунд! Твоя привычка перебивать, когда самому решительно нечего сказать, может хоть кого вывести из терпения. Пора тебе отучиться от этого. Да, так мы начали об Эми… Моя бедная Крошка была так привязана к папе: наверно, плакала и жалела о нем ужасно. Я тоже горько плакала. Я была жестоко огорчена этой потерей. Но, без сомнения, Эми огорчалась еще сильнее, так как оставалась при нем до последней минуты, а я, бедняжка, даже не могла с ним проститься.
Фанни остановилась, заплакала и сказала:
– Милый, милый папа! Он был истинный джентльмен! Совсем не то, что бедный дядя! – Помолчав, она продолжила: – Мою бедную мышку нужно утешить и развлечь после таких испытаний, и после ухаживания за больным Эдуардом. Да и болезнь его, кажется, еще не кончилась и может затянуться бог знает на сколько времени. И как это неудобно для всех нас: невозможно привести в порядок дела отца. Хорошо еще, что все его бумаги запечатаны и заперты у его агентов, и дела в таком порядке, что можно подождать, пока Эдуард поправится, приедет с Сицилии и утвердится в правах наследства, или оформит завещание, или что там такое нужно сделать.
– Уж лучшей сиделки ему не найти, – осмелился заметить мистер Спарклер.
– К моему удивлению, я могу согласиться с тобой, – ответила жена, лениво обращая на него глаза, – и принять твое выражение: лучшей сиделки ему не найти. Иногда моя милая девочка может показаться немного скучной для живого человека, но как сиделка она совершенство. Лучшая из всех Эми.
Мистер Спарклер, ободренный своим успехом, заметил, что Эдуарда здорово скрутило.
