Мистер и миссис Спарклер только что пообедали вдвоем в атмосфере скорби, окружавшей их, и миссис Спарклер перешла в гостиную, на кушетку. Был жаркий летний вечер. Резиденция в центре земного шара, всегда отличавшаяся спертым и затхлым воздухом, в этот вечер была особенно убийственна. Церковные колокола отзвонили, сливаясь в нестройное целое с уличным шумом, освещенные церковные окна, казавшиеся желтыми в сером тумане, угасли и потемнели. Миссис Спарклер, лежавшая на кушетке, глядя через горшки с цветами на противоположную сторону улицы, была утомлена этим зрелищем. Миссис Спарклер, поглядывавшая в другое окно, сквозь которое виднелся на балконе ее муж, была утомлена и этим зрелищем. Миссис Спарклер, окинув взором себя самое в траурном платье, была утомлена даже этим зрелищем, хотя не так, как первыми двумя.
– Точно в колодце лежишь, – сказала миссис Спарклер, сердито меняя позу. – Господи, Эдмунд, если у тебя есть что сказать, отчего ты не говоришь?
Мистер Спарклер мог бы ответить совершенно искренно: «Жизнь моя, мне нечего сказать». Но так как этот ответ не пришел ему в голову, он только перешел с балкона в комнату и остановился подле кушетки.
– Боже милостивый, Эдмунд, – сказала миссис Спарклер, рассердившись еще сильнее, – ты совсем засунул резеду себе в нос. Пожалуйста, не делай этого!
Мистер Спарклер в рассеянности так крепко прижимал к носу веточку резеды, что, пожалуй, оправдывал это замечание. Он улыбнулся и, выбросив веточку за окно, сказал:
– Извини, милочка.
– У меня голова болит, когда я гляжу на тебя, Эдмунд, – сказала миссис Спарклер минуту спустя, поднимая на него глаза. – Ты такой огромный при этом освещении, когда стоишь. Сядь, пожалуйста!
– Изволь, милочка, – сказал Спарклер и уселся на стул.
– Если бы я не знала, что самый длинный день в году уже прошел, – заметила миссис Спарклер, отчаянно зевая, – то подумала бы, что сегодня самый длинный день. Я не запомню такого дня.
– Это твой веер, радость моя? – спросил мистер Спарклер, поднимая с пола веер.
– Эдмунд, – простонала его супруга, – сделай милость, не задавай глупых вопросов. Чей же он может быть, если не мой?
– Да, я и думал, что это твой, – сказал мистер Спарклер.
– Так незачем было спрашивать, – возразила Фанни, а немного погодя повернулась на кушетке и воскликнула: – Боже мой, боже мой! Никогда еще не бывало такого длинного дня!
После непродолжительной паузы она встала, прошлась по комнате и вернулась на прежнее место.
– Милочка, – сказал мистер Спарклер, внезапно озаренный оригинальной мыслью, – я думаю, что ты немножко расстроена.
– О, расстроена! – сказала миссис Спарклер. – Не говори глупостей!
– Бесценная моя, понюхай туалетного уксуса. Я часто слышал от моей матери, что он очень освежает. А ведь ты знаешь: она замечательная женщина, без всяких этаких…
– Боже милостивый, – воскликнула Фанни, снова вскакивая с кушетки, – это свыше всякого терпения! Я уверена, что такого скучного дня еще не бывало с начала мира.
Мистер Спарклер жалобно следил за ней глазами, пока она металась по комнате, и казался несколько испуганным. Разбросав во все стороны несколько безделушек и выглянув из всех трех окон на потемневшую улицу, она снова бросилась на кушетку:
– Ну, Эдмунд, поди сюда. Поди ближе, чтобы я могла достать до тебя веером, когда буду говорить, так ты лучше поймешь. Вот так, довольно. О, какой ты громадный!
Мистер Спарклер извинился, оправдываясь тем, что он не в силах исправить этот недостаток, и прибавил, что «наши ребята» (не указывая точнее, кто именно были эти ребята) обыкновенно называли его Куинбусом Флестрином или Человеком-Горой Младшим [93].
– Ты бы должен был сказать мне об этом раньше, Эдмунд, – упрекнула его Фанни.
– Душа моя, – ответил польщенный мистер Спарклер, – я не думал, что это будет интересно для тебя, а то бы непременно сказал.
– Ну, хорошо. Помолчи, ради бога, – произнесла Фанни, – я сама хочу поговорить с тобой, Эдмунд, мы не можем больше жить отшельниками. Надо принять меры, чтобы не повторялись такие невыносимые вечера, как сегодняшний.
– Душа моя, – ответил мистер Спарклер, – конечно, такая чертовски красивая женщина, как ты, без всяких этаких…
– О боже мой! – воскликнула Фанни.
Мистер Спарклер был так смущен энергией этого восклицания, сопровождавшегося прыжком с кушетки и обратно, что прошло минуты две, пока он собрался с духом и объяснил:
– Я хочу сказать, дорогая моя, что твое назначение, как всякий понимает, – блистать в обществе.
– Мое назначение – блистать в обществе, – возразила Фанни с гневом, – да, конечно! А что же выходит на самом деле? Не успела я оправиться – со светской точки зрения – от удара, нанесенного мне смертью бедного папы и бедного дяди, хотя я не стану скрывать от себя, что смерть дяди была, пожалуй, счастливой случайностью, так как если ты не представителен, то лучше уж умереть…
– Надеюсь, ты это не про меня, душечка? – смиренно перебил мистер Спарклер.
– Эдмунд, Эдмунд, ты святого выведешь из терпения. Ведь ты же слышал, что я говорю о дяде.
