Величайший ум нашего века, верный своей репутации человека с малым запасом слов для собственного употребления, снова умолк. Миссис Спарклер спросила себя, долго ли намерен просидеть у них величайший ум нашего века.
– Я вспоминала о бедном папе, когда вы пришли, сэр.
– Да? Удивительное совпадение, – сказал Мердль.
Фанни не видела тут никакого совпадения, но, чувствуя себя обязанной занимать гостя, продолжала:
– Я говорила, что вследствие болезни моего брата затянулось устройство дел папы.
– Да, – сказал мистер Мердль, – да, затянулось.
– Но ведь это ничего не значит?
– Нет, – согласился мистер Мердль, осмотрев карниз комнаты, насколько это было возможно для него, – нет, это ничего не значит.
– Я об одном только хлопочу, – сказала Фанни, – чтобы миссис Дженераль ничего не получила.
– Она ничего не получит, – сказал мистер Мердль.
Фанни была в восторге, что он так думает.
Мистер Мердль снова заглянул в шляпу, точно увидел что-нибудь на дне ее, и, почесав затылок, медленно прибавил:
– О конечно, нет, нет, ничего не получит наверняка.
Так как эта тема, по-видимому, истощилась и мистер Мердль – тоже, то Фанни спросила, чтобы поддержать разговор, намерен ли он зайти за миссис Мердль и вместе с ней вернуться домой.
– Нет, – ответил он, – я возвращусь кратчайшим путем, а миссис Мердль, – он внимательно осмотрел ладони, точно старался угадать собственную судьбу, – вернется одна. Она и одна справится.
– Вероятно, – сказала Фанни.
Наступила продолжительная пауза, в течение которой миссис Спарклер полулежала на кушетке, по-прежнему закрыв глаза и подняв брови с прежним выражением отречения от всего земного.
– Однако я задерживаю вас и себя, – сказал мистер Мердль. – Мне, знаете, вздумалось навестить вас.
– Я очень рада, – отозвалась Фанни.
– Ну, так я пойду, – сказал мистер Мердль. – Heт ли у вас перочинного ножа?
– Странно, – заметила миссис Спарклер с улыбкой, – что мне, которая редко может заставить себя написать письмо, приходится ссужать перочинным ножом такого делового человека, как мистер Мердль.
– Да? – заметил мистер Мердль. – Но мне понадобился перочинный ножик, а вы, я знаю, получили много свадебных подарков: разных мелких вещиц, ножниц, щипчиков и тому подобных. Он будет возвращен вам завтра.
– Эдмунд, – сказала миссис Спарклер, – открой (только, пожалуйста, осторожнее, ты такой неловкий) перламутровый ящичек на том маленьком столике и дай мистеру Мердлю перламутровый ножичек.
– Благодарю вас, – сказал мистер Мердль, – но нет ли у вас с темным черенком? Я бы предпочел с темным черенком.
– С черепаховым?
– Благодарю вас, да, – сказал мистер Мердль, – позвольте с черепаховым.
Эдмунд получил приказание открыть черепаховый ящичек и передать мистеру Мердлю черепаховый ножичек. Когда он исполнил это приказание, его супруга шутливо сказала величайшему уму нашего века:
– Можете даже запачкать его чернилами, я заранее вас прощаю.
– Постараюсь не запачкать, – сказал мистер Мердль.
Затем блистательный посетитель протянул свой обшлаг, в котором на мгновение исчезла рука миссис Спарклер со всеми кольцами и браслетами. Куда девалась его рука – осталось невыясненным, но во всяком случае, миссис Спарклер даже не почувствовала ее прикосновения, точно прощалась с каким-нибудь заслуженным калекой.
Чувствуя после его ухода, что длиннейший день, какие только когда-нибудь случались, пришел-таки к концу и что не бывало еще женщины, не лишенной привлекательности, которую бы так мучили олухи и идиоты, как ее, Фанни вышла на балкон подышать свежим воздухом. Слезы досады выступили на ее глазах, и вследствие этого знаменитый мистер Мердль завертелся на улице, выделывая такие прыжки, скачки и пируэты, точно в него вселилась дюжина чертей.
Великий врач давал званый обед. К обеду явилась адвокатура в полном блеске. Явился Фердинанд Полип, и был милее, чем когда-либо. Немногие из житейских путей были скрыты от доктора, и ему случалось бывать в таких мрачных закоулках, куда не заглядывал даже и епископ. Многие блестящие лондонские леди, положительно влюбленные в этого очаровательного человека, были бы шокированы его присутствием, если бы узнали, на каких картинах останавливались эти задумчивые глаза час или два назад и в каких вертепах, около чьих кроватей стояла эта спокойная фигура. Но доктор был спокойный человек, который не любил ни трубить о себе в трубы, ни заставлять трубить других. Много удивительных вещей довелось ему видеть и слышать, вся жизнь его проходила среди непримиримых нравственных противоречий, но его беспристрастное сострадание было так же невозмутимо, как милосердие божественного врача всех недугов. Он являлся, как дождь небесный, одинаково к праведным и грешным и делал все то добро, которое мог сделать, не возвещая об этом на всех перекрестках.
