– Ты скажешь мне, где она, и я верну ее в Дептфорд. Стоукс снова возьмет меня на работу в качестве вознаграждения. Дрейка обвинят в убийствах, а когда Вест-Индское лобби узнает, что ты мертв, они позволят Синнэмон остаться, как в первый раз. – Он придвинул прут поближе, и я чувствовал его пульсирующий жар на моем лице. Я отшатнулся. – Если скажешь прямо сейчас, все будет очень быстро. Примерно то же я сказал и Арчеру, но он не слушал. Продержался почти два часа, но все равно сломался.
Я яростно пытался освободиться, наручники впивались мне в запястья. Я снова вспомнил широко раскрытый рот Тэда, застывший в гримасе ужаса, его безмолвный крик. Я подумал про изуродованное тело Прудлока. Выпученные глаза Моисея Грэма. Габриель будет расти без отца.
– Я тебе заплачу. Достаточно, чтобы выкупить Синнэмон. И больше.
– Есть такая точка, пройдя которую никогда уже не сможешь вернуться назад. Похоже на Средний путь. Мы уже прошли эту точку.
– Когда мое тело найдут, люди все поймут. Поймут, что убивал не Дрейк. Моя жена потребует ответа. Они придут за тобой.
– Нет. Все решат, что ты сгорел.
Я отпрянул от него, но деваться было некуда. Он прижал прут к моей груди. Я услышал шипение, почувствовал запах горящей плоти. Потом пришла боль – чистая дикая боль, ничего, кроме нее, не осталось в мире. Я услышал собственный крик. Я вырывался из своих цепей. Сципион спокойно повторил вопрос, а когда я не ответил, прижал прут к моему предплечью. Я снова закричал.
– Можем попробовать и другие места. Подмышка, яйца. Это настоящее искусство – знать, сколько боли способен выдержать человек. Когда я жил на плантации и меня впервые заставили пытать другого африканца, я быстро его убил, хотя не хотел этого. Я развел под ним огонь, как под Моисеем Грэмом. Но я ожег его слишком сильно, и его сердце не выдержало. Меня высекли за уничтожение хозяйской собственности. После этого я очень быстро всему научился.
Я слышал эти слова словно издалека. Все мое существо, казалось, было сосредоточено на одной задаче: не сказать ему, где Синнэмон. Даже если я не спасу свою жизнь, я откажу ему в том, что он хочет. Я заставил себя думать о Тэде. О наших разговорах, о песнях, которые мы пели. Я снова пел их про себя, кричал в своем сознании, чтобы заглушить вопросы Сципиона, заглушить боль.
– Очень хорошо, – наконец сказал Сципион, снова опуская прут в угли. – Начинаем заново.
Агония путала мои мысли. Но мой гнев тоже был ярким и чистым, он помог мне снова стать самим собой.
– Ты мог помочь Синнэмон сбежать в любой момент. Ты мог уйти от Стоукса и жить вместе с ней в Лондоне. Ты мог позволить мне отвезти ее в Лондон и потом присоединиться к ней. Почему ты этого не сделал?
Я знал ответ, но Сципион решил придерживаться того вымысла, который придумал для себя сам.
– Стоукс – мстительный человек. Он опорочил бы мою репутацию так, что я больше никогда не нашел бы другую работу. Мы с Синнэмон стали бы еще одной парой бедных несчастных негров, пытающихся найти объедки на лондонской земле. Через год у меня будет достаточно денег, чтобы выкупить ее. У меня уже есть маленький домик в Дептфорде. Там мы будем растить наших детей.
– Ты готов обречь ее еще на один год жизни у Люция Стоукса?
Его лицо исказило судорогой.
– Ей просто нужна дисциплина, терпение. И что такое год в сравнении с целой жизнью? Если я могу пережить его, то может и она.
– А когда ты ее купишь, ты ее освободишь?
Я увидел ответ у него на лице. Может, если достаточно сильно разозлю его, он потеряет контроль над собой и убьет меня до того, как заставит говорить.
– Ты не думаешь, что она добровольно останется с тобой, если у нее будет выбор. Более того, я считаю, что ты прав. Вот почему она не хочет, чтобы ты знал, где она. Она не любит тебя, что бы она ни говорила тебе в прошлом. При каждом удобном случае она пыталась сбежать от тебя.
Каждый мой удар, попадающий по цели, был маленькой победой.
– Ты стал бы для нее таким же тюремщиком, как Стоукс. Это не любовь, это владение собственностью. Твои объятия – это рабский ошейник, твои поцелуи – клеймо.
Он выхватил прут из огня и с силой прижал железо к моему плечу. Я снова закричал. Потом он провел кончиком прута по моему животу. Боль была такой сильной, что я выкрикивал искаженные, бессмысленные ругательства одно за другим. Не знаю, сколько я продержался. Может, минуту, может, час. Но в какой-то момент слова сами полились из меня. Я поймал себя на том, что рассказываю ему про седло Зефира, про Сизара Джона и «Детей Свободы». Я говорил о бывшем доме предварительного заключения, Саутуорке и запахе кожевенной мастерской, который чувствовал поблизости, о беглых рабах, украденных вещах, Бронз и африканском кучере и вообще обо всем, что только мог вспомнить, – лишь бы остановить эту жуткую боль. Остановить ее.
