Боль во всем теле стала привычной, как любимая одежда. Он с трудом встал, прошаркал к поганому ведру, которое выносили раз в день. Другое ведро, но с пищей и водой, спустили на другой конец каменного мешка несколько часов назад, но Дауд к нему не притронулся. Бечевки, на которых спускались ведра, были слишком тонки, не выдержали бы его вес.
Он подумал, не поесть ли, но аппетита не было. Стоило ему откусить хоть немного, как желание возвращалось, но желание чего – он не понимал. Крови, возможно. Но почему? Почему он начал жаждать крови? Неужели Хамзакиир разбудил его дар, просто начертив на лбу символы?
Увы, в Училище ему не было нужды изучать алую магию, так что знания его ограничивались общими чертами: маги используют кровь, свою или чужую, ради темных целей.
– Нет, – возразил он сам себе, и эхо подхватило его голос. – Это несправедливое замечание.
Их цели не всегда были темными, он был предвзят, потому что ассоциировал алых магов с Хамзакииром, однако в истории Каимира было множество героев, решавших своим даром исход битвы, порой – чтобы помочь Шарахаю. Кровь – всего лишь инструмент.
И все же… откуда этот голод? Чего так желает тело? Неужели крови первых богов, как сказал Хамзакиир? Но ведь это – жажда эреков, зависть юных богов, которым не досталось того же, что людям. Неужели она каким-то образом передалась первым магам, а от них – следующим? В этом был смысл: так же родители передают детям свою кровь.
Однако это не объясняло наличия магов крови, пробудившихся без чужого участия. Вопросы, бесконечные вопросы без ответов…
Закончив с ведром, Дауд снова лег, чувствуя, что сейчас его накроет новая волна агонии. Долгий жалобный стон вырвался из груди от одной мысли о том, что вот-вот начнется… Но поздно, оно уже началось: зародилось где-то за ребрами и в мгновение ока охватило все его существо, процарапывая себе дорогу. Неуемный зуд, ноющая боль… Голод, который невозможно насытить ни едой, ни питьем.
Он отполз к стене и ударился головой о камни изо всех сил, надеясь почувствовать хоть что-то, кроме ощущения, будто стенки колодца сдавливают его. Он бился о стену снова, и снова, и снова, в такт с ударами сердца. На лбу проступила кровь, но ему было все равно. Остановить эту дрянь, убить…
Да, убить. Мысль об этом давно прорастала внутри него как сорняк. Он может покончить с собой, навсегда покончить с болью преображения, с душевной болью от разлуки с друзьями, с болью осознания, что с ними случится что-то страшное. Или уже случилось.
Он не утирал струек крови, бегущих по его лбу, вокруг глазниц, по щекам. Наклонил голову, ловя их языком, готовый принять все, что случится.
Кровь на вкус была как соль. Как медь. Как детство со сбитыми коленками, расквашенным носом, царапинами от пряжки отцовского ремня на руках.
Но в этом не было ничего глубокого. Не открылся бездонный колодец силы, как он надеялся.
Дауд истерично расхохотался, смех запрыгал, отскакивая от стен каменного мешка.
– А чего ты ожидал, идиот? Что у тебя какая-то чудесная, волшебная кровь?
В конце концов боль начала отступать, исчезла во тьме, как заползшая в нору змея, готовая кинуться. У него получилось выползти из угла в центр колодца, где он обычно обитал.
Он с трудом сел и наконец почувствовал, что хочет есть. Он старался игнорировать желание, думая, что это лишь голос иного голода, но понимал, что если не поест сейчас, потом уже не сможет, а голова и так кружилась.
Дауд пополз вперед и услышал вдруг протяжный стон боли. Он остановился, пытаясь понять, не стонет ли это он сам, но где-то вдалеке крик повторился, пронзительный, испуганный. Он захватил Дауда словно бурная река, вокруг все закрутилось… и кончилось. Тишина опустилась внезапно, будто кто-то задул свечу, оставив его в темноте. Дауд попытался вспомнить…
– Анила, – прошептал он. – Джасур. Мэйвэй. Раджи. Афир.
Снова и снова он повторял имена – сорок восемь выпускников. Последний – Коллум, ушедший в Далекие поля прямо из трюма.
Через несколько мгновений крик повторился вновь, и новый спазм боли скрутил Дауда. Он боялся, что страх за друзей и боль сведут его с ума… Но, как всегда, крики эти его скорее успокаивали, помогали отвлечься от собственных страданий. Они закаляли его, как холодная вода, объявшая раскаленную сталь. Он не перестал кричать сам, потому что боль была слишком сильна, но в конце концов у него получалось стиснуть зубы и отогнать ее, надеясь… На что? Он не знал.
Нет, трус. Ты знаешь.
Он молился всем богам, чтобы не услышать голоса Анилы. Нечестно было выделять ее, ведь все его друзья страдали одинаково. Но он не мог иначе.
Дауд вздрогнул от внезапного скрежета: ведро с едой поползло по полу, ударилось о стену, поднимаясь на веревке.
Он замер. Ему хотелось взмолиться Хамзакииру, заключить с ним сделку, которую давно уже нужно было заключить, но внутренний голос убеждал молчать.
Как будет правильно? Он спаситель? Или трус?
Оба, тупорогий ты идиот. Давай!
