– Отдай мне троих. Это разве что-то изменит?
Но Хамзакиир вновь покачал головой.
– Этого я сделать не могу.
– Тогда верни меня во тьму.
Хамзакиир вновь обдумал его слова. Ему как будто было важно не только спасти Дауда, но призвать его на путь кровавой магии.
– Ты об этом пожалеешь.
– Мне все равно.
Даже самому Дауду эти слова показались капризом.
– Первый день изменений проходит легко, – продолжил Хамзакиир. – Ты можешь даже чувствовать себя прекрасно. Однако каждый новый день будет погружать тебя все глубже в пучину страдания.
Насчет первого дня он был прав: Дауд и вправду чувствовал себя сильнее, чем обычно. И все же не мог бросить друзей.
– Но раз ты этого желаешь… – Хамзакиир указал на ступени. Дауд подумал, не попросить ли еще раз, но почувствовал, что колдун останется непреклонен, и, бросив последний взгляд на янтарные пески пустыни, изумрудные поля и сапфировую синеву источника посреди караван-сарая, отвернулся.
Ступенька за ступенькой он спускался во тьму, подземный холод лип к его коже. Наконец он слез с края каменного мешка и сел, обхватив колени.
Шаги Хамзакиира вскоре смолкли. Дауд вновь остался один.
Закрытая арба, запряженная парой невысоких крепких пони, везла Мерьям и Рамада по улицам Шарахая. Возница резко свистнул, сигналя грузовой телеге, чтобы тащилась быстрее, а мгновение спустя арба подскочила на ухабе, объезжая выбоину.
Солнце светило ярко, жара казалась удушливой: Рамад слишком привык к вольным ветрам пустыни, обдувавшим корабль кочевников. После стольких недель отсутствия даже странно было ехать вот так по Желобу как ни в чем не бывало.
Он бросил взгляд на сидевшую рядом Мерьям. Та без всякого выражения рассматривала город. Шарахай совсем не изменился, зато изменились они, после того как захватили Хамзакиира…
Рамад усмехнулся себе под нос. Захватили… Как только они добрались до дома, добыча оказалась охотником. Эта ошибка стоила им царя. Стоила Рамаду Дана’ила, одного из его самых преданных людей, если не лучшего.
Он моргнул, отгоняя воспоминание о Дана’иле, умирающем на полу темницы, и отвернулся к Таурияту, нависающему над городом всей своей янтарной громадой.
Тебя послали в Шарахай, чтобы наблюдать за Королями, Рамад Амансир, но ты был слишком занят местью, и теперь труп твоего царя гниет под солнцем пустыни, а Хамзакиир смеется над вами, дураками.
– Что, если он просто позволил себя схватить?
– Что? – прохрипела Мерьям, не оборачиваясь.
– Хамзакиир, – тихо ответил Рамад. – Что, если он сдался нам?
– Для чего?
– Захотел поиграть с нами. Или решил отделаться от Воинства на время, чтобы явиться к ним на своих условиях.
Запавшие глаза Мерьям вспыхнули пламенем.
– И что с того? Какая сейчас разница?
Рамад хотел возразить, но в ее взгляде было столько ярости, что он не решился. Она теперь всегда смотрела так, когда упоминали ее отца: чувствовала себя виноватой, но ни за что бы в этом, конечно, не призналась. Ясмин была такой же: подпитывала виной и яростью пламя, заставлявшее ее двигаться вперед. Что же Мерьям планировала теперь, вернувшись в Шарахай? Чем хотела утолить неутолимую жажду?
– Неважно, – наконец ответил Рамад. Она смерила его взглядом, будто одно его присутствие раздражало, и снова отвернулась к окну, разглядывая толпу на Желобе.
Вскоре они добрались до Колеса и двинулись на восток к Таурияту. Серебряные копья, охранявшие ворота, принялись тщательно осматривать экипаж. Они обменялись многозначительными взглядами и хотели было завернуть незваных гостей, но Мерьям велела:
– Спросите его, – и указала на капитана стражи. Рамад узнал его, а он, к счастью, узнал и Рамада, и Мерьям.
– Прошу прощения, госпожа моя, – сказал капитан, низко кланяясь им. – Если посольству что-то понадобится, прошу, немедля оповестите меня.
Мерьям, с кислым видом откинувшаяся на спинку сиденья, промолчала, Рамад же распрощался с капитаном, и вскоре повозка въехала во двор посольства, их шарахайского дома. Встречал их пораженный Базилио, дальний родственник Мерьям, занявший пост каимирского посланника.
– Сколько тягот вы перенесли! Могу ли я чем-то вам помочь?
После долгих дней в пустыне Рамаду странно было слышать такое вежливое обращение, вспоминать, что он дворянин. Он не знал, что чувствовать: тот миг, когда Хамзакиир захватил власть над его разумом, так ярко вставал в памяти, будто все случилось вчера, но вместе с этим каждый день помнился как бесконечная пытка.
Базилио и Элоиза были приятной парой. Красивой. Вежливой. Но после всего, что случилось, Рамад с трудом выдерживал их болтовню за ужином.
Он жевал кроваво-красные медальоны из лосятины, уныло ковырял пастернак и изо всех сил пытался говорить на темы, далекие от смерти в пустыне и погибших королей.
– Не соблаговолите ли поговорить наедине? – сказал он Базилио, почувствовав, что не может больше этого выносить. Они еще не закончили есть, но Элоиза немедленно промокнула салфеткой уголки рта и встала.
– Разумеется, вам многое нужно обсудить, – она поклонилась Мерьям, затем Рамаду. – Моя царица. Мой господин.
