— Послушай, я знаю, как это выглядит, – Гилл проговаривает слова эмоционально, будто заученный текст. — Но, блять, мне правда не всё равно. Веришь?
Ха-ха, конечно нет.
— Я не могу тебя контролировать, – голос становится тише. Как это обычно бывает в подобные моменты: проникает в самый череп, запуская дымку в голову. Струится по горлу тропической сладостью, только сегодня ощущается грязью на языке. — Никто не может тебя контролировать. Ты в праве распоряжаться собой сам, да? Я не могу повлиять на тебя или поменять восприятие.
Слова Элиаса отбивают свой ритм по кости. Не открывают глаза, но придают уверенности. Развязывают язык.
— Поэтому говорить такое – глупо. Я не запрещаю тебе курить или что-то вроде, господи, конечно нет, – Скарлетт нервно смеётся, мастерски подделывая каждое движение мышц на миловидном личике. — Я прошу. Всего лишь.
Метает убийственные, полные осуждения и угрозы взгляды, когда его пальцы касаются пачки, молча и подолгу смотрит, но всего лишь просит. Удивительно.
— Я не пытаюсь контролировать твои взаимоотношения с другими, я на такое банально неспособна. Ты ведь сам поддаёшься, верно?
Сам. Сам. Сам поддаёшься и сам виноват. Естественно.
— Ты сам идёшь на уступки и соглашаешься на то, что я прошу и предлагаю.
(«ты вынуждаешь меня ты вынуждаешь меня ты пугаешь меня»)
— А прошу и предлагаю я потому, что мне не всё равно и мне есть дело до того, как и чем ты себя убиваешь.
На амбразуру.
Скарлетт, с прежним выражением обеспокоенности на лице, делает шаг вперёд. Голос может литься тёплым животрепещущим ручьём, но в её глазах айсберги рушат судна его рассудительности.
— Я знаю, как это звучит и что ты ищешь в моих словах негативно окрашенный подтекст, но это не так, – вздохнула она, снова приблизившись, касаясь той руки, которую он вырвал.
— Всё не так, – не без иронии отмечает Рик. — Я просто больной, мне всё это кажется. Завтра запишусь к психиатру. Паранойя обострилась.
Мозги, блять, наизнанку.
Ему непонятно, на кого нужно злиться. Вроде бы, до чёртиков очевидно: ей хочется поглотить его полностью. Выпить его кровь, мешая со льдом, выгрызть артерии, разжевать плоть и выплюнуть. Для веселья.
Или нет?
— Мне не нравится, что…
— Да мне похуй, – он разражается лающим смехом, чувствуя звон приближающейся истерики в ушах. — Не нравится, что псина сорвалась с поводка? Не нравится, что у меня, в кои-то веки, прорезается голос?
Её лицо искажает лживая печаль.
— Рик…
— Это ведь так, блять, забавно, – Баркер начинает шипеть. — Так, чёрт возьми, удобно: обвинить меня в том, что я всё выдумал, что ничего, на самом деле, не было, и что мне только кажется. Нож в руке я тоже сам себе навоображал, верно?
— Я извинилась, – машинально отвечает Гилл, не переставая держать себя в руках. Такое мастерство, что он даже завидует. Если бы не знал её, быть может, подумал бы, что ей и вправду плевать. — Прекрати истерику.
— Не смей меня затыкать, – рычит тот, захлёбываясь неожиданно вскипевшей яростью. — Ты считаешь меня вкрай тупым или как? Думаешь, я не вижу?
Он наклоняется к ней почти угрожающе. И это, конечно, только для вида – Рик знает, что больше не сможет причинить ей боли.
Не может и не понимает, как был способен на это раньше.
Скручивание рук, оттягивание запястий и клочья волос в его ладонях – Баркеру стыдно за то, что когда-то он заставлял её глаза краснеть от слёз. Она, наверное, для него наиболее дорогая и важная ценность. Причинять ей вред (отныне) – восьмой смертный грех и преступление против искусства.
Жаль только, что сама она готова втоптать его в дождевую грязь.
За всеми выдвинутыми обвинениями Рик не замечает, как эмоции, покончив с окаменением, толкают его голос на самую вершину. Скарлетт окликает в очередной раз, но он не слышит, увязая в злобе, втягивая её в лёгкие. Кажется, наслаждаясь ею. Кажется, злость – единственная живая и неподдельная эмоция.
— Ты кричишь на меня.
Когда он умолкает, Гилл говорит тихо и отчасти подавленно.
— Что?
Кажется, остывает.
— Кричишь, – повторяет она с подобием обиды в ледяном голосе. — На меня.
Смысловая нагрузка её слов до него доходит медленно. Вау, правда? Вдох-выдох. Веки распахиваются шире, а он будто и сам удивлён.
Псы не рычат на хозяев.
— Прости, – вырывается у него, когда Скарлетт разочарованно отходит назад. Теперь руки протягивает Рик. — Я не…
— Не стоит, – её голос вздрагивает; Гилл отдаляется резко. — Всё в порядке, не извиняйся.
Баркер изумляется искренне. Ты правда это сделал?
— Я не хотел…
— Хватит, – она прерывает его дрожью в голосе. — Всё хорошо. Ты прав, я не должна была лезть. Я поняла.
Блять.
— Скарлетт, – он делает последнюю попытку, но та не обращает внимания, лишь отворачиваясь со сложенными на груди руками.
(«ты опять всё испортил»)
Рик долго смотрит ей вслед, ощущая, как навязчивая, болезненно-колкая вина стекает по аорте вниз. Зарывает пальцы в волосы и хочет раздробить череп себе самому.
Говорить в машине не получается.
