Рёд прислушался. Раньше он этого глубокого голоса не слышал — ни в те времена, ни недавно. Насколько он помнил, в те последние дни в Гаустаде голос мальчика только-только начинал ломаться. Конечно, Рёду приходила в голову мысль, что в один прекрасный день мальчик может появиться и создать ему проблемы. Это было бы слово против слова — единственный свидетель, который мог бы подтвердить факт сексуального насилия, погиб при пожаре. Но если это выплывет наружу, даже простое обвинение нанесет его репутации ущерб. Запятнает фасад, как презрительно говорят в этой стране. Да, в Норвегии понятие семейной чести было размыто чертовыми социал-демократами; для большинства людей семьей стало государство, и маленькие люди не должны отвечать ни перед кем, кроме таких же, как они сами, — забывшими традиции серыми социал-демократическими массами. Всё, однако, обстоит иначе, когда твое имя Рёд, но обывателю никогда этого не понять. Не понять, что ты скорее покончишь с собой, чем вываляешь в грязи семейное имя. Что же делать? Надо решать. Вот он, пасынок, появился-таки. Рёд вытер лоб свободной рукой. И удивился, осознав, что не боится. Это было как тогда с трамваем. Наконец произошло то, чего он опасался, так почему же он не испуган? Может, им и вправду поговорить? Если пасынок задумал что-то плохое, то от разговора ситуация хуже не станет. А в лучшем случае они поговорят о прощении. Всё забыто, спасибо, до свидания, — и, возможно, он даже станет лучше спать по ночам. Ему только нужно соблюдать осторожность и не признаваться прямо или косвенно в том, что может быть использовано против него.
— Я дам тебе десять минут, — сказал Рёд и нажал кнопку, открывающую уличную дверь. — Поднимайся на лифте на верхний этаж.
Он повесил трубку. А вдруг мальчик собирается записывать разговор? Рёд вернулся в гостиную.
— Вы обыскиваете посетителей? — спросил он у охранников.
— Всегда, — ответил старший.
— Хорошо. Проверьте, нет ли на нем микрофонов, и заберите телефон. Вернете, когда он будет уходить.
Прим сидел в мягком кресле домашнего кинотеатра и смотрел на Маркуса Рёда.
Телохранители стояли снаружи за приоткрытой дверью.
Прим не ожидал обнаружить у него телохранителей, но на самом деле это не имело значения. Важно было, что сейчас Прим сидел перед Рёдом один. Конечно, все можно было сделать проще. Если бы он хотел убить Маркуса Рёда или причинить ему физический вред, это не стало бы сложной задачей. Ведь Рёд обзавелся телохранителями совсем недавно, а в таких городах, как Осло, жители наивны и доверчивы, и никому даже в голову не придет, что у прохожего под курткой оружие. Такого здесь просто не случается. Впрочем, с Маркусом Рёдом должно было случиться совсем другое. Он не заслуживал такой легкой смерти. Да, застрелить этого человека было бы куда проще, но если запланированная месть даст Приму хотя бы частичку той радости, которой он жаждет, то все его усилия потрачены не зря. Потому что месть, придуманная Примом, была подобна симфонии, и сейчас близилась кульминация.
— Мне жаль, что с твоей матерью случилась трагедия, — выговорил Маркус. Достаточно громко, чтобы его ясно услышал Прим, и достаточно тихо, чтобы не услышали телохранители.
Прим видел, что сидящий в кресле напротив здоровяк нервничает. Пальцы теребят подлокотники, ноздри раздуваются. Верные признаки, что он уловил запах кишечного сока. Расширенные зрачки Рёда тоже подсказали Приму: сигналы обонятельных рецепторов достигли мозга, где уже несколько дней находились паразиты, жаждущие размножаться. Результат филигранной работы, если угодно. Когда первоначальный план заразить отчима на вечеринке провалился, Приму пришлось импровизировать, строить новый план. И он сделал это, он заразил Маркуса Рёда прямо на глазах у всех: адвокатов, полицейских, даже Харри Холе.
Маркус Рёд посмотрел на часы и чихнул.
— Не хотел бы тебя торопить, но как я уже сказал, у меня мало времени, так что давай покороче. В какую страну ты собра…
— Я хочу тебя, — прервал его Прим.
Отчим так вздрогнул, что его щеки затряслись.
— Что ты сказал?
— Я мечтал о тебе все эти годы. Несомненно, тогда это было насилием, но я… ну, думаю, мне начало это нравиться. И я хочу попробовать еще раз.
Прим посмотрел прямо в глаза Маркуса Рёда. За этими глазами, полными паразитов, делал неверные выводы мозг:
— И я думаю, мы должны сделать это так же, как делали раньше.
— Так же? — переспросил Маркус Рёд. Возбуждение уже сдавливало его горло. В этом и заключался парадокс токсоплазмоза: сексуальное влечение — по сути своей желание размножиться — заставляет игнорировать опасности, подавляет страх смерти и оставляет зараженному существу только тоннель безнадежно восхитительных фантазий, тоннель, ведущий прямо в кошачью пасть.
