Я не помнил за Вероникой эмоциональных порывов. За семейным столом она всегда держалась сухо и сдержанно. На ум не приходило ни одного задушевного разговора – какой-то пинг-понг из слов, вопросы-ответы, обязательная программа. Кирилл пытался ее расшевелить, испытывал неловкость перед родителями, мной и Людой, но Вероника была непробиваема. Она явно чувствовала себя не в своей тарелке, откровенно маялась в нашей компании. Обычно все заканчивалось фразой «Я такая как есть!» и хлопотливым воркованием Люды, которая бросалась примирять сына и невестку: «Все хорошо, детки, все хорошо». Чего таить, прямота Вероники мне импонировала. Мы все такие как есть. Банальная правда. И лучше знать, что у человека на уме, чем всматриваться в маски. Я не имел привычки обманываться – пускай и для собственного душевного комфорта в зрелые годы, а уж на старости лет и подавно. На все эти игры уже просто не было времени и сил.
Вероника – в светло-зеленом больничном халате, с кремовым шерстяным шарфом на плечах – отодвинула стул, медленно опустилась на него напротив меня, и я сразу подумал, что нормального разговора не получится.
Ошибся: разговора не вышло вовсе.
Вероника выглядела потерянной. Бледная, болезненная, худая и… очень молодая.
Последний раз я видел ее десять лет назад. На церемонии погребения некоторых вещей Кирилла. Фигура в черном, почти всегда на периферии взгляда… Плохой пример для сравнения: скорбь всегда старит. Отмотаем немного назад, когда Кирилл с Вероникой забежали ко мне на кафедру, чтобы рассказать о предстоящем восхождении. И даже тогда, легкая и предвосхищающая, она не выглядела столь молодо, как сейчас. И дело было не в худобе, граничащей с истощением. И не в моей дряхлеющей памяти.
То, как выглядела Вероника, испугало меня. Потому что это было невозможно.
Невозможно ли?
Я глянул на профессора Гвиона, стоящего за спиной Вероники, точно карикатурный телохранитель: «А что, если…»
– Здравствуй, – сказал я, опустив взгляд на невестку. – Как ты?
В правом уголке ее приоткрытого рта скопился пенный комок слюны. Она скрестила ноги под столом и смотрела сквозь меня.
– Госпожа Вероника еще не отошла от вчерашней процедуры, – ответил вместо нее куратор. – День или два она не сможет говорить.
– Но вчера вы сказали… – Я запнулся, осознав, что мне нечего предъявить. Он сказал, что мы встретимся, – и мы встретились.
– Вам не о чем беспокоиться, – проговорил куратор с непроницаемым лицом. Левая рука за спиной. Правая вытянута вдоль тела и немного приподнята, словно он сдерживается, чтобы не положить ее на плечо пациентки.
Вероника, как мне показалось, хотела что-то сказать: рот приоткрылся шире, кожа на остром лице натянулась.
– Я сам решу, о чем мне беспокоиться, – сказал я резко.
Возможно, излишне резко и недальновидно: я здесь на птичьих, неясных мне правах и не знаю, как мое поведение аукнется Веронике.
– Конечно, – легко согласился куратор.
– Вы не могли бы оставить нас наедине?
– Конечно, – повторил он и отошел к столу администратора. Я отметил, что его живая рука стискивает запястье руки бионической, будто шею зверька, которого лучше держать в узде.
Мне помахал Стас. Он одиноко сидел в дальнем конце зала. Я поднял руку и кивнул. Потом сосредоточился на Веронике.
Что это за процедуры такие, после которых человек похож на выброшенную на берег рыбу? В брошюрах ни слова не говорилось о том, как пациент обретает вечную жизнь (или утерянную молодость).
– Вероника, ты меня слышишь? Узнаешь меня? – Мне трудно давалось «ты», потому что передо мной сидела, по сути, незнакомая женщина, внешне и внутренне.
Она рассеянно кивнула, глядя в пустоту.
– Ты давно здесь живешь?
Кивок.
– Больше года?
Кивок.
– Тебе нужна помощь?
Она покачала головой.
– Ты здесь по своей воле?
Она замычала, как делают немые. Засмеялась?
– Не понимаю… Тебя удерживают силой?
Она завертела головой. Взгляд куратора лип ко мне, словно густая кровь.
– А эти процедуры – после них всегда так? Голос вернется? Зеленоголовый не соврал?
Что-то похожее на неполную улыбку тронуло ее бескровные губы. Улыбка меня немного успокоила.
– Когда ты сможешь говорить?
Вероника наконец посмотрела на меня, но будто из-под воды. Показала сначала один палец, пожала плечами и показала два пальца.
– День или два? Хорошо.
Я успел задать еще несколько вопросов, но не нашел за что зацепиться. Может, ей отвечать письменно? Не успел я подумать об этом, как возле столика появился куратор и увел Веронику. С виду заботливо, но мне не нравилась эта таинственная опека.
Подали завтрак.
Почему Вероника не позавтракала? У пациентов свой график и рацион? Своя столовая в стеклянной башне?
А у меня, похоже, теперь собственное расследование.
