В этот момент негромко запела Йоко. Он услышал ее пение даже сквозь вату, вздрогнул, но не обернулся. Не хотел встречаться глазами с меломаном. Однако взгляд все еще был прикован к звуковой дорожке, и она как будто поплыла в такт пению Йоко. Это был трек, сидящий у нее в голове и вырывающийся наружу. Трек без слов.
– Ты вспомнишь, – пропела Йоко. – Твоя двойная фантазия подчинится тебе!
Джон завороженно смотрел на плывущую дорожку, на изгибы волн, то опускающиеся, то поднимающиеся, то переходящие в пики и резко обрывающиеся. Мелодия просачивалась внутрь его головы. Он с ужасом подумал, что не может сопротивляться. Еще чуть-чуть, и его разум покроется музыкальными отростками, и он будет танцевать, танцевать без перерыва, пока смерть или появившаяся группа не остановит его.
Что происходит с меломанами в Студии? Их лечат: сводят татуировки, отправляют на реабилитацию, а после, вернув разум, отправляют жить обычной жизнью. Джон ни разу не сталкивался с вылеченными меломанами. Интересно, какие они? Слушают ли музыку? Надевают ли наушники? Или навсегда лишают себя этого удовольствия? Каково это – жить без беса в душе?
Тихое пение опутывало. Он вспомнил, как Йоко пела в багажнике. Вспомнил резкую вспышку боли под кольцом на пальце. Боль выжигала мелодию, как огонь выжигает сухую траву в поле.
Джон вскочил и бросился прочь из кухни в комнату, захлопнул дверь, замер у окна. Пальцы подрагивали, неуправляемые. Левая нога отбивала такт. Разумом овладело нестерпимое желание танцевать. Как угодно, как получится. Танцевать.
В Оркестр не попадают просто так.
Джон вспомнил тусклый зимний вечер, заглядывающий в окно пятнами фонарного света, бликами фар и рекламных вывесок. С обратной стороны стекла на раме налип снег. Сквозь форточку в квартиру врывался холодный воздух, и он, Павел Васильевич Баданов, жадно глотал его ртом, двигая губами, как выброшенная на берег рыба.
По радио играл Моренко с симфоническим оркестром. Что-то из новой классики.
В эти минуты Баданов фактически ушел от жены.
С женой было тяжело: девять лет они цапались по любому поводу, по каждой залежавшейся мелочи вроде отстриженных ногтей, оставленных на столешнице, или незашитой дырки на носке. Жена, которая в начале отношений казалась Баданову ангелом во плоти (ах, эти милые большие глаза и смешные стразы на джинсовке!), стремительно превратилась в ведьму, высасывающую из него деньги и эмоции.
Первые несколько лет Баданов терпел, надеясь, что вот-вот у них появится ребенок и всю свою неуемную агрессию жена перенаправит в другое русло. Ребенок не появлялся; и то ли из-за этого тоже, то ли просто так совпало, но жена оскотинилась совершенно. Терпеть ее Баданов не мог. Он стал огрызаться, ввязываться в скандалы, хотя понимал, что никогда не выиграет в споре, и в конце концов принял ее правила игры и втянулся окончательно.
– Ну твою ж мать, Паша, – причитала, например, жена, едва он переступал порог дома. – Я ж, сука, просила красный лук, красный! А ты припер репчатый!
– А чем репчатый хуже? – ворчал Баданов, втягивая голову в плечи, готовясь отразить атаку. – Всю жизнь ели же…
– Хер с солью ели, Паша. Думаешь, лук просто так разный?.. Лимон-то хоть нормальный взял или снова лайм идиотский этот, мелкий?
– Не нравится – сходи сама. Чего я поперся-то?
– А и схожу. Только зачем мне тогда муж? Может, мне на рынке и мужика нормального найти, который головой соображает, когда за покупками идет, а?..
В общем, ссоры были стандартные, как под копирку, но при этом изматывающие. Году на пятом супружеской жизни Баданов начал ловить себя на мысли, что не хочет возвращаться домой. Он надевал наушники, включал плеер и ходил кругами вокруг бизнес-центра, где работал, около остановки трамвая, через овощной и вещевой рынки. Загруженные треки выветривали из головы дурные мысли. Особенно полюбились песни группы «Сплин», которые полностью совпадали с настроением Баданова.
Жена звонила, ругалась, и он приходил домой, втягивал голову в плечи и ругался в ответ. В этом замкнутом круге как будто не было ни единой лазейки. Иногда Баданов думал, что заслужил все это за какие-то грехи молодости, но песни давали понять, что все не так просто. Он засыпал в наушниках и работал в них же, погружаясь в мелодии, разбирая песни на отдельные инструменты, аккорды и ноты. Жизнь стала казаться ему грустной композицией, натуральным ля минором.
Баданов стал размышлять, когда же у этой композиции случится финал. Неизменно трагический, как и подобает. Ждал его, постепенно накапливая в области груди нужные ноты, инструменты. Как будто в один прекрасный день мелодия должна была исторгнуться из него и разорвать тягостные отношения раз и навсегда.
Ему назначили командировку в Великий Новгород, и в ночь перед отъездом Баданов долго лежал без сна, выстраивая ноты в гармоничную печальную композицию. В темноте полоски света от уличного фонаря казались особенно густыми и осязаемыми, будто лезвия ножей, рассекающие линолеум и край кровати. Жена повернулась, подперев голову ладонью. Тоже не спала.
