Главным предметом любопытства Дидерика в разговорах с Рейнардом были вопросы, связанные с грехопадением прародителей Адама и Евы. Его интересовала не столько догматическая сторона грехопадения, сколько обстоятельства, которые сопутствовали акту грехопадения. Дидерик расспрашивал о подробностях процесса соблазнения Евы дьяволом через змия. Каким образом дьявол разговаривал посредством змия? Он был внутри змия или овладел им дистанционно? То есть проник ли дьявол в Рай, в Эдемский сад, сидя внутри змия, как в оболочке или в сосуде, либо пребывал за границей Рая и управлял змием оттуда? Интересовало его также воздействие плода древа познания на душу и тело: какие изменения вызывал плод в человеке? И что ощутила Ева внутри себя, как только вкусила плод? Ведь если Ева, вкусив, пошла соблазнять Адама и убедительно уговаривала мужа тоже вкусить, значит она чувствовала сильнейший восторг, не так ли? А если плод познания производит состояние восторга, то как же потом восторг переходит в чувство стыда и неприязни друг ко другу? Ведь именно эти чувства овладели прародителями, согласно Книге Бытия.
Интересовала Дидерика реакция Бога на согрешение прародителей. Зачем Он, как написано, сделал Адаму и Еве одежды кожаные, в которые их облачил? Почему, изгоняя согрешивших из Рая, Господь изрек: «Вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло; и теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно»?
Почему первым ребенком Адама и Евы, зачатым и рожденным после изгнания, стал убийца Каин, а вторым – праведник Авель? Нет ли в этом какого-то символического, аллегорического смысла?
– Дидерик высказал довольно странное предположение, – рассказывал Рейнард. – Быть может, говорил он, у Адама и Евы вовсе не было детей, но первая же попытка супружеского совокупления убила их? Похоть и сладострастие совокупления, испытанные ими впервые, оказались настолько сильными и глубокими переживаниями, что это стало для них отравой, и они умерли в тот самый момент, когда сей низший вид наслаждения дошел до своего пика, вызвал у них любовные судороги, паралич, сумасшествие и смерть. Собственная похоть убила их, а Моисей, описывая потом историю Адама и Евы в Книге Бытия, аллегорически изобразил их гибель в образе Каина, якобы родившегося у них. В сущности, Каин есть символ убийственного плода похоти, ведь, как пишет святой апостол Иаков в своем соборном послании: «Похоть же, зачав, рождает грех, а сделанный грех рождает смерть». Кроме того, в Книге Бытия про совокупление прародителей сказано: «Адам познал Еву, жену свою»; но что значит познать Еву? Это означает познать грех во всей его глубине, на дне которой притаилась смерть. Бог ведь обещал Адаму, что тот умрет в день, когда попробует запретный плод. А ведь все это совершилось в течение одного дня: грехопадение, изгнание из Рая и совокупление. Наверняка грехопадение произошло на заре, а совокупление изгнанников – после заката, во тьме наступившей ночи, под самый конец того рокового дня. Вот и вышло, что в день, когда вкусили запретный плод, они и умерли, заканчивая день пляской похоти, которая стала для них пляской смерти. Это было очень странное предположение, и я, – говорил Рейнард, – заметил на это Дидерику, что если Адам и Ева умерли во время своего первого совокупления, то как же произошел весь род людской? Срежь растение на корню – и оно не сможет дать плодов. Если Каин – это аллегория смерти, постигшей Адама и Еву, если их убила собственная похоть, убила бездетными, то откуда же взялись все мы? Дидерик ответил, что, значит, у рода людского были другие прародители. Но кто они, возразил я, если не было иных людей, кроме Адама и Евы? На это Дидерик отвечал мне, что вторая пара прародителей, заместившая погибших Адама и Еву, могла вовсе и не быть людьми. Но если наши прародители – не люди, возразил я, то мы, их потомки, почему же суть люди? И Дидерик с усмешкой произнес: «А разве мы – люди? Мы зверообразные живые мертвецы, а не люди. Мы твари, которые не имеют образа Божия в себе, ибо дьявол произвел нас из скотов, смрадными устами своими вдохнувши разум в их жалкий звериный мозг. Мы – дьявольский флюид, вошедший в звериное естество». Когда Дидерик говорил это, глаза его светились гнилым, холодным полусветом. Улыбка проступила на устах, будто разрез смертельной раны. Юноша явно был глубоко убежден в том, что говорил, и все мои возражения стекали с него, как с гуся вода.
Воспоминания о Дидерике омрачили благородный лик наставника новициев.
– Благодарю вас, отец Рейнард, за столь ценные сведения, – задумчиво произнес Бальтазар и обратился к Желле: – Нам нужно поговорить с врачом и с инфирмарием, расспросить их о Дидерике и женщине, убитой им. Возможно, и кто-то из больных, знавших Дидерика, может быть нам полезен.
– А с самим Дидериком вы будете говорить? – спросил Желле. – Он сейчас в тюрьме при магистрате.
– С Дидериком поговорим в последнюю очередь, – отвечал Бальтазар.
