Он открыл книгу с трактатами Альфройда, которую Желле принес ему почитать. Меж страниц покоилась шелковая закладка: в том месте начиналось пресловутое рассуждение о готической архитектуре, на которое прежде ссылался Желле. С этого места и начал читать Бальтазар.
Едва он прочел первое предложение, как ощутил, что написанное завораживает, обволакивает его сознание, будто текучая древесная смола. И он погружался в текст, скользил и плыл по нему, не в силах вырваться из липкой сладости слов:
«Человек вытягивается к Богу, устремляется к Нему как к некоему объекту над собой. В устремлении этом есть голод и томление. Сие вытягивание, прежде всего, ощутимо в архитектурном стиле готики. Каждый элемент этого стиля тянется ввысь и вместе с собой увлекает души людей, собравшихся в храме для молитв. Душа невольно принимает в себя отпечатки смыслов, заложенных в архитектурных формах, и вместе с ними тянется ввысь – с истомой и некоторым исступлением. В нашей католической мистике есть воспаленность и в то же время холод, есть страсть и в то же время дисциплина, странно сочетается экстатическое опьянение с суровой дисциплинированностью. В храме чувствуется холод и томление, в нем много человеческого, но есть и уход всего человеческого ввысь, к Богу. Никогда нет чувства, что мы останемся в храме с Богом, сошедшим к нам, и что нам от этого тепло. Бог не сходит к нам, мы должны тянуться к Нему, как тянутся готические храмы. Готика есть и во всей католической мистике, во всем складе религиозного опыта нашего западного христианства. Из готического религиозного опыта рождается вся католическая культура. Все великие достижения и пленительные красоты ее творятся страстным устремлением человека ввысь, готическим вытягиванием.
Но сие экстатическое вытягивание за пределы всего человеческого, воплотившись и застыв в каменных архитектурных формах, вредно и даже пагубно действует на больные души, которые так нуждаются в покое и устойчивости, тогда как все, что окружает их – стены и своды, – все побуждает к порыву, к устремлению, к полету. Готика кружит голову и выбивает почву из-под ног у тех, кого душевная болезнь расшатала настолько, что подуй на них – и они полетят в пропасть, которую носят в самих себе, в бездонной глубине собственных сердец».
Пальцы, державшие книгу, дрожали, холодная испарина выступила на лбу. Бальтазар поднял руку, чтобы вытереть влагу с лица, но почувствовал вдруг, что ладонь прилипла ко лбу – кожа приморозилась к коже. Пар поднимался от дыхания. Холод пронизывал до костей, и сами кости, ощутил он, стали хрупкими ледышками. Черные буквы трактата на белом, чуть сероватом, с едва заметной прожелтью, листе казались зубами, что клацают друг о друга – то ли от хлада, то ли от людоедского нетерпения. Аккуратные рукописные строки, выведенные уверенной рукой опытного переписчика, подрагивали, примериваясь к человеку, склонившемуся над ними, готовые наброситься на его разум, раскромсать его и сожрать.
Бальтазар понял, что происходит с ним. Запретные фразы! Он впервые ощутил силу их воздействия на душу. Состояние затравленного отчаяния и ужаса, которое он видел на лице Желле – тогда, на лестнице, – теперь оно овладело им самим. Эта тень принесла с собой понимание, что фразы суть знаки какой-то чудовищной истины, скрытой за плотно сжатыми устами тайны; но уста иногда приоткрываются для еле слышного шепота, и этот неразборчивый шепот приносит ужас, которым души избранных отзываются на запретные фразы, обмирая от легкого дуновения невыносимой истины, неподвластной осмыслению.
Желле, принесший книгу Бальтазару, наверняка не почувствовал запретных фраз в этом пассаже про готическую архитектуру, как и сам Бальтазар не понял, что произнес запретную фразу, когда процитировал для Желле анонимное высказывание про ужас, превозмогаемый со дна. Одна и та же запретная фраза скрывает свою силу от одного и открывает ее другому, находя себе избранника, способного ощутить страшное веяние непостижимой истины. Если бы фразы одинаково действовали на всех, то их манифестации давно бы уже были признаны всеми и началась каталогизация запретных фраз, они стали бы объектом философских и теологических исследований. Но фразы пожелали остаться неуловимыми для разума и науки…
Бальтазар поймал себя на том, что размышляет о запретных фразах как о живых разумных существах – субъектах, а не объектах, – и непроизвольно улыбнулся. Он только что был инициирован, получил посвящение в мистерию запретных фраз, которые перестали быть для него чем-то сомнительным и отвлеченным, но стали живой реальностью, хотя и продолжали оставаться загадкой.
«Интересно, сколько вообще человек посвящено в эту мистерию так же, как посвящен и я? – подумалось ему. – Сколько нас, таких избранников? Или мы не избраны, а прокляты?»
Внезапно ему пришла на ум зловещая метафора:
«Весь мир, весь универсум – это труп, один гигантский труп, сшитый из множества расчлененных мертвецов, а запретные фразы суть швы, которыми прошито чудовищное мертвое тело».
