И поскольку не было у обезьян возможности развиться во что-либо высшее и более достойное их самих, то реальность придумала, как стимулировать хоть какое-то развитие этих бесперспективных тварей, и скрестила их с трупом Тараса Козодоя, загробное семя которого, слитое в обезьяну, породило ту самую генерацию существ, к которой мы, так называемые люди, человеки, имеем честь принадлежать.
Козодой манипулировал тварями Божьими, а им самим втихомолку манипулировала хитрейшая из всех тварей – реальность.
Обезьяне, которую первой обрюхатил Козодой, он дал имя – Надежда, в честь прежней своей жены, с которой жил в Тимашевске.
И когда отпрыски его подросли и перестали нуждаться в материнской опеке, он содрал шкуру с Надежды, а ее посадил на кол, потом зажарил на этом колу, как на вертеле, и материнское мясо скормил детям.
Хоть символически, хоть так смог компенсировать он свою неудачу с женой, которую не сумел убить, и так немного утолил душевную боль упущенной возможности.
Первенцам своим, рожденным обезьяной Надеждой, двум мальчикам, дал он библейские имена: Каин и Авель.
Вторую обезьяну, взятую в жены, Козодой назвал Лилит.
Убивать ее, как Надежду, он не стал, поэтому Лилит прожила долгую жизнь, рожая Козодою детей – наполовину обезьян, наполовину человекотрупов, расплодившихся на просторах планеты, изначально предназначенной для разумных существ иного рода и порядка, созданных по Божьему образу и подобию.
Внешне похожие на тех блаженных и сгинувших, но чуждые им по внутренней сути, порождения противоестественной и сладострастной связи мертвеца с обезьянами, мы обживали эту планету, ставшую нашей добычей.
«Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею». Эту заповедь, которую Бог вручил своим разумным созданиям, перехватили мы, подняли ее, как знамя, выпавшее из рук погибшего знаменосца, и пронесли сквозь века.
Наш отец, Тарас Козодой, не умер, ибо смерть – его неотъемлемое качество, да и не может умереть тот, кто уже мертв. Жил он, живет и будет жить вечно. Мертво жил, мертво живет и мертво жить будет.
Зачав нас, он канул в тень. Там обитель его, там его наблюдательный пост. Перед рассветом уходит он под землю, чтобы молиться себе самому и во время молитв созерцать нашу жизнь глазами тварей земных, которые нас окружают, пронырливых и неотвязных. После заката выходит наружу и бродит по миру, благословляя и проклиная своих детей. Целуя спящих в чело, холодом уст пронзая разум и, как бусы на нить, нанизывая наши души на вектор стремлений своих.
Отец наш! Безмолвный Тарас! Помяни нас в молитвах своих перед собственным «я», зияющим черной дырой в твоей сердцевине! Помяни нас не как безымянно-абстрактное скопище, но наши имена обглодай устами ума своего, будто кости, ведь тогда твоя темная мысль на сердце падет нам, пролив твой отеческий яд в глубину наших душ.
Научи нас любить твою смерть в проявлениях темных энергий ее, насыщаться ею одной и жаждать ее лишь одну. Да сумеем мы в живой нашей плоти выразить твою смерть, словно природу мира поэт выражает в кратких строках; как в зеркале, отобразить ее, как в утробе, зачать ее и родить. Дай нам вдохнуть черный дым твоей вечной гибели, жадно впитав порами кожи змеистые струи.
Приди к нам во тьме. Прикоснись к нам своим ледяным бытием. Поцелуй нас не только в чело, но и в каждую клеточку тела, в каждую искру души.
Смешно и постыдно, но многие из нас молятся тому Богу, который не нам, а другим своим тварям хотел отдать в обладание Землю, тем, кого умертвил отец наш Тарас.
Жалкие богомольцы мнят, будто их сотворил Бог по образу и подобию своему. Отрицают истину, что весь наш род – порождение Козодоя, чьи характерные черты мы носим, как родовые метки, в глубинах души, в могильно-трупных ее доминантах.
За этими еретиками у Козодоя особый присмотр. Когда они впадают в молитвенный экстаз, он является им в образе светлого ангела и укрепляет их ложную веру, доводя ее до абсурда, мало-помалу оплетая рассудок нечестивых нитями безумия. Так он смеется над ними, так играет с отступниками, подталкивая их к пропасти.
Нас же да не покинет истинная вера, и наш рассудок да не затмится, но да светит нам свет Козодоя, пролившего мертвецкое семя свое в обезьянью утробу и зачавшего род людской, чья подлинная суть слагается из трех первоэлементов: из нежной и дикой обезьяньей женственности двух наших праматерей, Надежды и Лилит, а также из яростной трупной мужественности единого нашего Праотца, Владыки и Господа Козодоя.
А все неверующие в божественного Козодоя да будут прокляты, отныне и вовеки!
Оторвавшись от рукописи, Бальтазар обратил к Желле влажное, в холодной испарине, лицо.
– Вам нездоровится, дорогой отец Ханс? – с искренним участием спросил Желле.
– Это не болезнь, – с трудом выговорил Бальтазар, – а отравление запретными фразами. Тарасианский опус весь соткан из запретных фраз.
– Господи! – воскликнул Желле. – Но я ничего не почувствовал.
– Вы же знаете, что восприятие запретных фраз выборочное.
– Да-да, конечно.
