– Ой, люди-человеки! Как ни брось сей троерожник, все один рог станет вверх. Смирение, конечно, сохраняет душу от ада, но ощущать избавление от ада оно душе не позволяет. Смирение не позволяет видеть в себе никаких добродетелей, смиренный человек и самого смирения в себе не видит, но искренне считает себя исполненным гордости и прочих грехов. Смирение обостряет внутреннее зрение так, что видишь в его свете малейшие пятна и оттенки греха, замечаешь все свои недостатки, а добродетелей, напротив, не видишь. Недостоинство свое видишь, а достоинств в себе не замечаешь. Смирение не дает наслаждаться ощущением своей праведности, не дает чувствовать себя спасенным. Смиренный не может сказать: «Я имею дар смирения, поэтому я свят и спасен от ада», – потому что только гордыня может внушить такие мысли. Худший вид гордости – считать себя получившим дар святого смирения и по этой причине мнить себя избавленным от ада и достойным почестей в Царствии Божием. Вот что ваш Массео натворил, вот к чему он стремился. Поэтому и ворковал во время молитвы. Не стонал и плакал, как грешник, достойный адских мучений, а весело ворковал, как беспечное дитя, которому и в голову не приходит спасать свою душу, которое хочет только развлекаться. Он, вишь ты, голубком воркует! А почему не каркает? Я скажу вам почему. Потому что голубь – символ Святого Духа, ведь Дух Святой в виде голубя сошел на Христа, когда Он крестился в Иордане. И Массео, якобы исполненный добродетели смирения, считал себя вместе с тем исполненным Духа Святого, вот и ворковал по-голубиному в знак того, что чувствует собственную святость. Как же вам не понятно, что это дьявольская гордыня, чудовищное самомнение, упоение своей якобы святостью, своим якобы великим духовным достоинством! Что вы на меня глаза свои выпучили?! – Иероним уже орал во весь голос, переводя негодующий взгляд с Бальтазара на Желле и обратно, при этом его собственные глаза дико вылезали из орбит. – Массео по лестнице гордости забрался на верхнюю ступень, до небес вознесся в своем самомнении. Сказано: бойтесь волков, приходящих к вам в шкурах овечьих. А он свою волчью гордость прикрыл шкурой смирения. И теперь толпы глупцов подражают этому шуту и кривляются, выдавливают из себя голубиное воркование. Спектакль разыгрывают перед Богом и собственной совестью! А потом среди них, будто черви в смердящем трупе, заводятся еретики, которые уже не как голуби воркуют, а свистят и клекочут, как черти. Господи, – Иероним возвел глаза к потолку кельи, – когда же Ты сокрушишь нашу гордыню и низведешь ее в ад, из которого она вышла?! Накажи нас, Господи, пролей на нас гнев Свой и ярость Свою, повели земле расступиться под ногами обезумевших от гордости, чтобы она пожрала нас и мы провалились со всей нашей гордыней в пропасть земную и в сокровенную бездну ада под ней, чтобы гордое приложилось к гордому, мертвое – к мертвому, дьявольское – к дьявольскому, проклятое – к проклятому! Прах к праху, грех ко греху, а грешник к дьяволу! Господи, Господь мой, услышь меня, недостойного, и порази нас всех за грехи наши и за великое безумие наше, которым мы, слепцы и бестолочи, заменили здравый разум! Низойди к нам, как низошел некогда в Содом, чтобы испытать и воздать по правде, низойди и покарай нас!
Желле и Бальтазар покидали Иеронима с тяжелым чувством, слыша, как за спиной раздаются вопли юродивого, переставшего замечать своих гостей, полностью ушедшего в истеричную молитву о ниспослании кары и возмездия на монастырь.
По лестнице, ведущей на земную поверхность из глубин монастырских, они поднимались в гробовом молчании.
Минуло почти два года, и после благополучного расследования в Хертогенбосе Ханс Урс фон Бальтазар получил новое предписание – отправиться наблюдателем во Францию, в город Луден, где происходили события насколько трагичные и страшные, настолько же нелепые и мерзкие.
Но предписание он получил в начале сентября 1635 года, а четырьмя месяцами ранее, в мае, из Лудена ему пришло письмо. Написанное по-латыни, оно гласило:
Письмо озадачило Бальтазара. Никакого Урбануса Грандериуса из Лудена он не знал, да и в Лудене не был никогда. О скандальном процессе, который там прошел годом ранее, Бальтазар, конечно, слышал, но лишь в общих чертах, без подробностей: несколько луденских монахинь-урсулинок дружно начали бесноваться, и какого-то священника даже сожгли на костре как виновника беснования – вот и все, что ему было известно. Никакие еретики в луденском процессе замешаны не были, поэтому дело и не вызвало у Бальтазара интерес; ведьмы, колдуны и одержимые дьяволом – не его специализация.
