Кровавые сны полностью

Так получилось, что он чуть ли не с радостью покинул избушку в лесу, едва ночи стали длиннее дней. Чернава проводила Феликса до тракта на Русу, сказала, что будет рада видеть его по возвращении из княжеской столицы. Феликс уходил, не оборачиваясь, предвкушая новые встречи, приключения, дороги, ведущие к диковинным и прекрасным местам. Когда-нибудь это будут пенные морские лье, а покуда — недлинные русские версты, ложившиеся под ноги, обутые в онучи и лыковые лапти. Рубаха и портки грубого полотна, да свитка, наподобие той, что купил Габри незадолго перед отбытием из Пскова, составляли всю его одежду. От Чернавы он знал, что оружие носить людям подлого звания в Московии запрещено, также под страхом наказания Стоглавый собор запретил московитам сообщаться с иностранцами. Теперь же Феликс ван Бролин издалека походил на московита.

К добру ли? Его смуглое лицо не похоже на белые лица здешних насельников, он не знает греческий и церковно-славянский языки, чтобы сойти за православного монаха, уроженца захваченной турками Эллады, к тому же разговаривает на местном наречии с акцентом. Самым разумным на его месте было бы по лесам пробраться назад в Польско-Литовское королевство, но что он ответит во Флиссингене, когда Мария Симонс посмотрит на него своими огромными серыми глазами и спросит:

— Где брат мой? Почему ты оставил его одного разыскивать батюшку?

В Старой Русе по улицам, окаймленным высокою травою и репьем, степенно расходятся по домам богомольцы, одетые в праздничные кафтаны, зипунишки да однорядки — серьезные, задумчивые. Женщины в длинных ферязях, сарафанах бредут, опустив глаза долу. Воскресный день. Звенят колокола церквей, купола которых похожи на перевернутые хвостиком к небу репки, милостыню просят полуголые нищие, юродивые, убогие… «Рука дающего не оскудевает» — московиты верят, что их подаяние вернется приумноженным. В Нижних Землях горожане с порицанием относятся к тем, кто без увечий на теле не работает, а старается разжалобить сограждан. Там это не принято — Феликс припомнил своих земляков, упорным трудом возводивших дамбы и плотины, отвоевывавших у моря каждый арпан польдеров. Пресвятая Дева Мария, верни Габри и отправь нас обоих домой, молился он про себя.

Это уже было в его жизни, леса, добыча, ночевки, два года назад именно так начинались его скитания после пажеской службы в замке Белёй. Что он сделал в жизни неправильно, если наказанием стала постоянная бездомность, тревога и риск? Промолчи тогда, дай Иоханну де Тилли немного поглумиться над крестьянскими детьми, вряд ли графский сын причинил бы им серьезный ущерб. Почему он постоянно оказывается преследуемым или изгоем? Становится холоднее, и Феликс мерзнет в северном лесу, где хвойные деревья не могут служить местом ночлега для крупной кошки. Кое-как добрался до Твери, совсем не так давно столице удельного княжества, но после низведенной до обычного земского города гневливым царем. К этому времени стало уже совсем холодно, листья пооблетали с деревьев, и черная тоска наполнила сердце Феликса. Один, чужой, среди огромной и враждебной иностранцам державы, на что он надеялся? Каковы были шансы разыскать в столице этой страны одного мальчишку?

В тоске и сомнениях Феликс вошел в церковь Троицы Животворящей, белую, ладную, какую-то домашнюю. Это было самое красивое здание из всех, виденных им до сих пор в Московии. Иконы греческого письма на стенах отдаленно напоминали знакомые изображения в католических храмах. Правда там лица Христа, Девы Марии и святых напоминали живых людей, а здесь они были какими-то отрешенными, будто бы не от мира сего.

Несколько прихожан скользнули по нему изучающими взглядами. Феликс шептал молитвы, стараясь не глядеть на московитов, пришедших в храм. Потом он услышал гневные голоса у себя за спиной, сообразил, что крестился слева направо, а не как принято в этой стране. Возможно, кто-то даже разобрал, что молится он по-латыни. Никому бы и в голову не пришло трогать московита в антверпенском храме, подумал Феликс обреченно. Его схватили, поволокли наружу, руки примотали к тулову толстым вервием. Злые лица вокруг, беззубые старухи в черном плюются и сжимают высохшие кулачки в ярости. Что я сделал вам, народ московский?