— Более того, — сказал Кунц Гакке, — никто не может человека заставить изменить его божественный образ, а лишь его собственная воля. Были случаи, когда искренне покаявшиеся вампиры и оборотни отказывались от искушения кровью, и заканчивали дни свои, примиренные с Господом.
— Если уж приходится сравнивать, — сказал отец Бертрам, — то еретики представляют куда более серьезную угрозу для фламандских католиков, чем одинокий нелюдь, к тому же покалеченный и скрывающийся от нас.
— Если сравнивать, то оборотни, суть злобные исчадия ада, а еретики населяют и просвещенные страны, такие как Дания, Англия и многие германские княжества. Поэтому, если мне будет позволено иметь свое мнение, резня всех без исключения еретиков-наарденцев излишне жестокая мера, — высказалась Маргарита де Линь.
— Пожалуй, король не одобрит потерю стольких налогоплательщиков, — поддержал супругу Филипп де Линь.
— А вот и нет, ваша светлость, — прокаркал инквизитор Гакке. — Из достоверных источников мне известно, что герцог написал королю письмо, где в кичливой манере, свойственной всем испанцам и Альбе в особенности, заявил, что ни один ребенок из Наардена не ускользнул!
Сделав небольшую паузу, инквизитор спросил:
— И что же, полагаете вы, ответил его величество?
— Святой отец, не томите, — попросила Маргарита де Линь.
— Его католическое величество полностью одобрил действия наместника! — с торжествующим видом объявил Кунц Гакке.
— Если вы столь хорошо информированы, святые отцы, — вкрадчиво произнес Филипп де Линь, — возможно, вы подскажете, когда приведут к повиновению бунтующие города Зеландии? Или, полагаете, что господам-подручным герцога Альбы, вроде его сына Фадрике, Санчеса д'Авилы или синьора де Кастроверде достаточно станет роли мясников?
Эта фраза, в которой слышалась ирония, расположила Феликса к хозяину замка, и ему не понравилась реакция Иоханна Тилли, до того молчавшего, но сейчас вдруг выпалившего по-юношески горячо:
— Вы сочувствуете еретикам, сударь, ложно обвиняя доблестных командиров католических войск!
— Сын мой! — осадил юнца граф Тилли. — Не забывай, что ты находишься под кровом человека, который и сам проливал кровь под католическими знаменами!
— И за это я глубоко почитаю вас, сударь! — поклонился Иоханн, принимая отцовский упрек. — Хотя и по-прежнему отказываюсь понимать ваши нелестные высказывания в адрес герцога Альбы и его верных людей.
Феликс смотрел на хозяина замка Белёй, героя Сант-Квентина и Гравелингена, где он сражался за своего сюзерена, испанского короля, против Франции, и удивлялся, как все странно переплелось в жизни этого человека: тогда войсками Нижних Земель командовал граф Эгмонт, ныне обезглавленный по приказу того же Альбы. Эгмонта звали Ламораль, и он был крестным единственного сына Филиппа де Линь. Вероятно, подумал юный ван Бролин, Филипп теперь сидит в своем замке вовсе не потому, что он устал от жизни, или не здоров.
Просто в Нижних Землях настало время мясников, как недавно и в соседней Франции, где события ночи Святого Варфоломея потрясли всю Европу. Католики побеждали, отстаивая свою веру кровью и огнем, и, если ты сам был католиком, но не хотел становиться убийцей, то лучшее, на что приходилось рассчитывать — это возможность отсидеться в где-нибудь в стороне. Кузен Филиппа из другой ветви де Линей, Жан, граф Аренберг, уже погиб на поле Хейлигерлее, верный вассальному долгу. Что толку быть знатнейшим вельможей Нижних земель и статхаудером Гронингена, если в расцвете сил оказываешься в гробу? Филипп де Линь прав, в отличие от своего родича. И я тоже поберегусь, решил для себя двенадцатилетний Феликс, возьму пример с этого вельможи, знатнейшего из дворян Фландрии, и, возможно, умнейшего.
Комната, которую выделили для ночлега святым отцам, была убрана под стать остальному замку — уютно и богато. Свечи, горевшие в кованом подсвечнике, освещали две постели, сундуки, вешалки для плащей и усталые немолодые лица инквизиторов.
— Мы снова его упустили, — сказал с грустью отец Бертрам, стоя у застекленного окна, за которым снег мягкими хлопьями падал на замерзшее озеро.
— Я чувствовал это, когда бросился за тварью в одиночку, — Кунц Гакке лежал поверх застеленной чистым бельем кровати, сбросив плащ и стянув сапоги. — Чувствовал, что он уйдет.
— Все в Божьей воле, — смиренно сказал Бертрам, разоблачаясь до исподнего перед сном. — Доброе дело сотворил ты, брат, прислав за мной в ту деревню, ибо грешен есьм, приятнее мне почивать на перинах, чем в задымленных крестьянских домах на соломенном тюфяке, а то и на голых досках, укрывшись дерюгой.
— Ты обратил внимание на здешнего пажа? — инквизитор, казалось, не слышал компаньона, думая о своем. — В нем видна какая-то странная южная кровь.
— Признаться, я и не видал мальчонку, — ответил Бертрам. — Когда меня привезли, все уже сидели за столом, и его не было с нами.
— Присмотрись к нему завтра, — сказал Кунц. — Его хозяин сказал, что он из Антверпена, но, оказывается, он родился во Флиссингене, а в Антверпене учился в школе.
— И что с того?