— Помнишь двоих испанских воинов с разорванными глотками? Они сидели в засаде, шесть лет назад это было, и как раз во Флиссингене.
— Припоминаю, — кивнул отец Бертрам головой, на которой тонзура уже сливалась с лысиной, подступающей со лба.
— Странные следы больших кошек рядом с Антверпеном ты тоже помнишь?
— Проклятый оборотень помог нам взять след, — сказал Бертрам. — Два года назад, тоже зимой. Но там ведь не было никакого убийства. В тот день ты свел меня с отцом Петером Тительманом, и я подумал, что все оборотни Нижних Земель должны помереть от зависти…
— Не богохульствуй, брат! — строго произнес инквизитор, укоряя компаньона жестом искалеченной руки, перчатку с которой Кунц стащил, едва закрыв дверь гостевой комнаты. — Сей благочестивый муж стал жертвой негодяев, именующих себя гёзами. Сколь многие достойные погибли за святую Римскую веру!
— Ранее достойные гибли, умножая число верующих, подавая нравственный пример живущим, — сказал Бертрам очень тихо. — Кому станет примером жизнь Петера Тительмана? Кто пойдет следом за ним, или за нами?
— Ты снова предаешься меланхолии, брат, — поморщился Кунц. — Я уже забыл, о чем хотел поведать тебе, а ведь это было что-то интересное.
Феликс ван Бролин, в Темном облике сидевший на стропилах крыши всего в двух туазах от мирно беседующих инквизиторов, вонзил когти еще глубже в деревянный брус, боясь пропустить хоть слово из беседы святых отцов. Хвост его гулял из стороны в сторону, выражая высшую степень волнения. Однако, нить разговора внизу, похоже, была на сегодня прервана. Феликс терпеливо дождался, пока кто-то из инквизиторов захрапел, и только тогда прекратил
В голове у дона Альберто Рамоса де Кастроверде гудело набатом: «Et aquae praevaluerunt nimis super terram».[13] Это было все, что он знал из книги Бытия, это было все, что он помнил. День, ночь и еще день лодки, рассылаемые комендантом Гронингена, бороздили наполненные морской водой марши, забывшие, что люди приручали их, гордились ими, называя польдерами, защищали плотинами и давно перестали бояться. Это наводнение было не сравнить со знаменитым бедствием Дня Святой Люсии, изменившим береговую линию всей северной Европы, но тонущим, теряющим дома и земли людям было от этого не легче.
Никогда нельзя переставать бояться гнева Божия — это комендант Гронингена за свою долгую жизнь усвоил. Когда его люди валились от усталости, он приказал им вставать и плыть, и сам поплыл вместе с охочими лодочниками в приморские поселки, где еще могли оставаться выжившие. Последним из таких поселков был Делфзейл, где несколько десятков дрожащих от приближения неминуемой смерти людей еще цеплялись за крышу самого высокого здания — церкви. Возможно, среди спасающихся не все были правоверные католики — Альберто Рамос не стал выяснять этого. Он приказал посадить в лодки женщин и детей, оставив места только для гребцов. Сам комендант спрыгнул на покатую крышу, галантно освобождая место для еще одной пожилой женщины, которая не сразу поняла, что ее жизнь спасена.
— А вы, сеньор? — крикнул кто-то из лодочников.
— Я побуду здесь, — величественно сказал Альберто Рамос. — Зная об этом, вы, канальи, поскорее вернетесь, чтобы забрать оставшихся. А лучше — пришлете свежих гребцов.
Настоятель затопленного храма тоже остался вместе с паствой. Здесь, на крыше, он ободрял терпящих бедствие и молился вместе с ними.
— Падре, — обратился к нему с улыбкой синьор де Кастроверде, чтобы никто не видел мучений, претерпеваемых комендантом Гронингена от сырости. — Я с начала наводнения повторял про себя засевшую в голове фразу: «Et aquae praevaluerunt nimis super terram». Вы не напомните, как там было дальше?