Сырость и холод к ночи стали нестерпимыми. Настолько, что комендант Гронингена растерял весь свой кураж, и просто скорчился на покатой крыше, воображая теплый очаг и постель, которую нередко согревала ему одна гронингенская вдовушка. Альберто Рамос уже смирился с тем, что уйдет из жизни бездетным — в конце концов, деревня Кастроверде принадлежала его родному племяннику, и это было правильно. Неправильным же было уходить вот так, без славы, съежившись на продуваемой крыше, окруженным не сполохами пламени и сверканием стали, а жалкими телами оставшихся двух десятков замерзающих мужчин. Они, пытаясь согреть друг друга, собрались в одном месте крыши, и в середине ночи кровля не выдержала. Оказавшись в воде, Альберто Рамос вцепился руками в обломок стропил и почувствовал, что медленное течение относит его от церкви. Крики пока еще цепляющихся за жизнь людей вскоре смолки, поглощенные музыкой ветра и волн. В голове старого офицера вдруг возник образ того убитого полутюленя, оборотня, доставленного в цитадель Гронингена. Сколько людей, с удивлением понял дон Альберто, могло бы сейчас спасти то странное существо! Сколько невинных жизней!
— Сеньор Альберто Рамос де Кастроверде? — нежный голос принадлежал не мужчине и не женщине, а явно небесному созданию. «Ангелы говорят по-галисийски», — отрешенно подумал Альберто Рамос и умер.
Этим летом главным увлечением Феликса стала верховая езда. Он то и дело покидал неуклюжего Ламораля, чтобы промчаться с ветерком вдоль полей и садов дома де Линь, вдоль пашен и озер, каналов и мельниц, лесов и мастерских. Ламораль то и дело обижался, когда Феликс оставлял его позади, но к услугам наследника всегда были охранники, конюшие и другие взрослые, следившие за тем, чтобы Ламораль не упал, боже сохрани, со спины смирной лошадки. Феликс же был рад, что ему не уделяют и толики внимания, которой удостаивался юный де Линь. Все знания, которые были ему нужны, паж усваивал с одного раза, не нуждаясь в повторении. А те, что, как он считал, необходимыми не были — он, как и в школе, пропускал мимо ушей.
Телесное развитие у молодого ван Бролина, пожалуй, опережало умственное: он был силен и ловок, а однажды, когда перед выездом регулировал длину стремян, конюх, державший под уздцы лошадь, сказал, что даже его светлость Филипп подтягивает стремена выше, чем тринадцатилетний паж. Но хоть у Феликса и длинные ноги, добавил слуга, а «ежели господину пажу угодно скакать галопом, стремя след покороче натягивать». Феликс поблагодарил пожилого конюха, от которого он уже почерпнул множество сведений о лошадях, медным крейцером. В замке слуги относились к нему с симпатией, а некоторые служанки предлагали расчесать его волосы деревянным гребнем, на что Феликс изредка давал милостивое согласие. Когда-то давно, после возвращения с охоты, его мать предупредила, что многие женщины и девушки станут стремиться погладить его, а, поскольку в человеческом обществе такое не принято, будут предлагать расчесать волосы. Это следствие кошачьей магии, сказала тогда Амброзия, и они, как метаморфы, этой магией в некоторой степени наделены.
После отъезда инквизиторов Феликс уже много раз охотился по ночам в Темном облике, и каждый раз у него не возникало трудностей с добычей — леса и луга дома де Линь кишели разнообразными птицами и грызунами. В других провинциях маршировали армии, горели деревни, голодали осажденные города, но на спокойном католическом юге жители наслаждались миром и благоденствием. Бывало, и здесь появлялись шайки лесных гезов, а в городах ловили протестантских проповедников, но большинство местных жителей помогало королевским блюстителям порядка и святой инквизиции охотиться на них, а вид сжигаемых еретиков и повешенных бунтовщиков многих местных католиков не возмущал, но радовал.
Наводнение, унесшее множество жизней в Гронингене и Фрисландии, привело к росту цен на основные продукты питания Нижних Земель, вследствие чего хозяева в южных провинциях нуждались в каждой паре рабочих рук на сборе урожая. Даже младшие дети помогали на полях и в огородах своим родителям. Другому знатному юноше и дела бы до этого не было, но вновь приехавший погостить Иоханн де Тилли не мог оставаться без свиты, ему вечно хотелось организовывать людей и управлять ими: он как-то уговорил или заплатил родителям Микаля, чтобы те отпустили сына, а, уже располагая верным оруженосцем, набрал еще пяток ребятишек помладше. Однако, для игры в осажденный Харлем, которую наследник Тилли задумывал по дороге в замок Белёй, этого было, пожалуй, недостаточно.
— Ты был бы комендантом Харлема, Феликс, бароном Вигболтом, или как-его-там, — досадовал Иоханн, — а я доном Фадрике, сыном герцога Альбы. В конце осады твоя голова покатилась бы по камням центральной площади. Честная смерть, Феликс, как ты считаешь?