Я не помню, как попал домой. Проснувшись где-то под вечер, я подошел к окну и стал смотреть на серые тучи. Я слышал, как внизу отец разговаривал с человеком, который был явно не в лучшем расположении духа. Я не хотел выходить из комнаты никогда, не хотел больше слышать этих людей, всех людей. Эта суматоха наскучила мне окончательно. Я понял, что потерял последнюю каплю интереса к жизни. Если я ничего не знаю и не смогу узнать, тогда зачем я здесь нужен. Я не хочу быть среди тех, кто живет в мире с этими мелкими судьбами, то есть не хочу быть среди всех людей. Я желаю отойти от дел, я желаю уйти совсем. Своими мыслями я сам себя загнал в угол.
Я лег на кровать и уснул. Меня разбудили утром Вицер и Михаил.
– Гриша, вставайте, я хочу осмотреть вас, – сказал Вицер, заботливо взяв меня за руку.
– Для чего? – Спросил грубо я.
– Как же? Мне нужно осмотреть твою руку.
– Она не болит. Все нормально.
– Если будешь трепать нервы, то я заставлю Михаила держать тебя, – сказал отец, вошедший в комнату.
Осознав, что меня не оставят в покое, я покорился. Вицер осмотрел мою руку с умным видом и как-то очень неубедительно бросил, что все будет хорошо. Мне казалось, что нет такого дела, в котором он бы не разобрался, но в случившимся с моей рукой, Вицер будто был не до конца уверен.
Когда все вышли, я погрузился в себя, рухнув на кровать. Мне стало противно смотреть на свой портрет, написанный девушкой, с которой я когда-то хорошо дружил за границей. Не могу вспомнить ее имя. Мне неприятно оттого, что я совершил такой глупый поступок. Поступок людей, которых я презирал. Выйти ночью в поле и вести себя как сумасшедший. Господи, как же стыдно! Испугаться темноты, и убежать, и рыдать. Позор! Разве к этому я стремился всю жизнь?
Внезапно зашла Мария Андреевна.
– Без стука, снова.
– Ну, уж прости меня, Гриша. Было велено передать тебе, что сегодня вечером тебе надо ехать на праздник, в честь дня рождения княгини Бурской, – сказала она.
– Я не еду.
– Это еще не все. Еще сегодня вас звали к вечеру в гости три дома…
– Да хоть десять. Они меня довели, Мария. Скажи мне, почему они все живут себе, радуются каждому платью, каждой нелепости, каждому слуху? Почему они живут, а я должен страдать? Почему я страдаю, Мария Андреевна?
– Мне не дано знать этого. Вы, господа с большими деньгами, странный народ. Вы привыкли радоваться всему, чего мы не знаем. Я радуюсь своему, а вы своему.
– Это понятно, но я не рад. Мне не мил этот свет, мне грустно.
– Ба-а-а-а-а-тюшки. Это вам-то не мил? Если б я жила как сыр в масле, то никогда б так не сказала. А ты, дорогой, уже с жиру бесишься. Пожил бы как я, как Мишка, посмотрел бы.
– Да как ты смеешь?! – Начал кричать я, подорвавшись.
– Простите меня, но вы не правы, господин.
– Я рад тому, что ты знаешь свое место. Не смей мне перечить, никогда! – Закричал я еще громче.
– Вот видите, вы все-таки рады, господин, – улыбнулась она.
Я заткнулся, понимая, что впервые повысил голос на Марию. Разве к этому я стремился всю жизнь? Еще и стал кричать про ее положение. Какой позор! Меня ударило чувство вины.
– Прости, прости меня, Мария. – Упал я на пол, зарыдав.
– Что вы, господин?
– Мария Андреевна, прошу вас. Вы же мне как мать были. Я сам не свой, уже который день. Вот и схожу с ума. Ты знаешь, я даже в поле ходил, кричал там. Кричал на ветер. Прости меня, прошу, – взахлеб произнес я.
– Я понимаю, Гриша, – с грустью сказала она. – Вставай, дорогой.
– Прости, умоляю, я не хотел тебя обидеть.
– Я поняла, Гришенька, вставай, все в порядке. Ты просто напомнил мне, кто есть кто. Так и должно быть.
– Нет! Отец не этому меня учил. Я рос не так, как должно быть. Прости меня, дорогая Мария Андреевна. Я не хотел, не хотел, правда.
– Вставай, Гриша. – Начала поднимать она меня, дав понять, что я прощен.
– Я сам не свой, сам не свой, понимаешь. Я не хочу никуда ходить, я жить не хочу!
– Когда это сталось с тобой?
– Перед дуэлью началось, а вчера стало хуже.
– Ну не дуэль на тебя же так повлияла. Ты ж всегда стрелял. Видимо, пора закончить.
– Не дуэль во всем виновата, ты права.
Я поднялся, утирая слезы.
– Что ты будешь делать со всеми приглашениями. Ведь нельзя пустить все на самотек.
– Мне можно. Однако так не делается. Отправьте всем письмо о том, что я болен сегодня, но завтра жду их у себя дома, и про Двинских не забудьте.
– Что скажет ваш отец, если вы пригласите людей без его ведома?
– Я все улажу.
– Слушаюсь.
Мария вышла из комнаты, а я лег снова в кровать. Открыв какую-то книгу, я стал читать ее, погружаясь в свои мысли. Спустя десять прочитанных страниц, я опомнился и осознал, что не помню прочитанного. Стал злиться. Мне было противно от изменения во мне. Я становлюсь себе противным, стал грубым, неосторожным, задумчивым. Еще и слезы лить начал, как те напыщенные девушки с балов. Стыд и срам!
Внезапно мой покой прервал стук в дверь.
– Гришка, тебе тут бумагу какую-то важную передали. – Вошел Михаил с письмом, на котором пытался что-то разглядеть, щурясь.
– От кого, Михаил?
