Круг одного полностью

— Ваш талант, насколько это известно науке, основан на генетическом полиморфизме, преобразующем одну из аминокислот в белок, называемый прионом. Полиморфизмом называется легкое отклонение в нуклеотидной последовательности специфического гена — такие гены именуются аллелями.

Так называемые нормальные прионы крепятся к поверхности нервных клеток. У телепатов прионы прикреплены к мембранам клеток не столь прочно. Это, как принято считать, намного повышает электрическую активность нервных клеток, особенно клеток мозга. Эта повышенная активность как-то усиливает вашу восприимчивость к нейропередающей активности других людей — как именно, еще неизвестно. Понятно пока?

— Вроде бы.

— Это хорошо. К сожалению, прионы — очень нестандартные соединения. У овец, например, их аномальные формы вызывают злокачественную чесотку. У человека некоторые прионы служат причиной довольно редких мозговых заболеваний — например, грибковой энцефалопатии. Хуже того — мы пока не сумели выделить иного переносчика болезни, кроме самого белка.

— Вы хотите сказать, что и я больна, поскольку я телепатка?

— Не все так просто. Вы являетесь телепаткой потому, что некоторое генетическое отклонение наделило вас особым видом белка. Лабораторные тесты показывают, что в некоторых организмах болезнетворный прион каким-то образом преобразует ваш собственный прион в патогенный. У «лошадок» повышенная электрическая активность мозга во время секса иногда преобразует телепатический прион в патогенный спонтанно.

— Но я уже десять лет не играю в «лошадки»!

— Верно — поэтому и грибковая энцефалопатия у вас пока не развилась. Но есть следы существования патогенных молекул приона у вас в мозгу — они относятся к тем временам, когда вы были «лошадкой». И мы полагаем, что нормальная телепатия медленно повышает уровень патогенного приона в вашем мозгу.

— Что же в итоге случается с «лошадками»?

— Игра в «лошадки» гораздо более активный вид телепатии, поскольку предполагает взаимный обмен мыслями. Стоит только патогенному приону образоваться, он сразу превращает весь содержащийся в мозгу прион в болезнетворные молекулы, которые ведут к быстрой дегенерации тканей мозга, а следовательно, к смерти. «Лошадки» достигают порога сравнительно быстро, как правило, лет через пять. Наши модели показывают, что у обычных давних телепатов процесс длится намного дольше — но как долго, мы не знаем.

Интерн улыбается мне. Приятные новости, нечего сказать.

— Итак, мисс Шестал, мы должны задать вам несколько интимных вопросов, чтобы завершить исследование. — Интерн раскрывает свой автоблокнот, готовясь записывать.

— Вы сказали, что прекратили играть в «лошадки». Когда?

— Десять лет назад.

Интерн делает пометку в блокноте.

— Как долго вы занимались этим?

— Года два или три, — отвечаю я хриплым шепотом.

— Вы бы назвали себя, э-э… типичной «лошадкой»?

Невинный, казалось бы, вопрос, но оба смотрят на меня очень пристально. «Типичная» само по себе не значит ничего, но предполагает много.

Типичная лошадка. Тот пистолет сработал-таки в четвертый раз, десять лет спустя.

— Я зарабатывала на этом хорошие деньги, если вы о них.

Доктор и его ассистент переглядываются, как будто я сказала нечто очень важное. Видимо, так оно и есть. Доктор Николсон откашливается.

— Знаете, мы могли бы помочь вам.

— Правда? Как?

— Вы ведь знаете, что такое «маска»?

— Конечно.

— Мы могли бы назначить вам аналог этого средства, подавляющий приемные функции так же, как «маска» подавляет передающие. Ограничивающий электрическую активность вашего мозга, замедляющий процесс. Средство называется «ситоген».

— Значит, оно блокирует телепатию.

— Совершенно верно.

— И как часто мне следует его принимать? — Как низко мне придется пасть?

Они снова переглядываются.

— Моделирование дает не слишком верный прогноз. Слишком много неизвестных, слишком много вариантов.

Но в голове у него я читаю:

<три года в «лошадках», десять лет телепатии, скорее всего, близка к концу>

Я киваю, и доктор с интерном направляются к двери, делая пометки в своих блокнотах. Интерн оставляет за собой шальную мысль:

<интересно, она до сих пор «лошадка» или нет?>

И пульс у него учащается. Мои взгляды на первородный грех остаются неизменными.

Деррик Трент пробирается ко мне в палату позднее, когда я пытаюсь уснуть.

— Джен? — тихо и нежно произносит он.

— Я не сплю, кончай шептать.

— Я хотел только посмотреть, как ты тут.

Я молча смотрю на него. Десять лет назад он вклинился между мной и Демарш, приняв удар на себя, а ворота уже открылись и варвары вторглись в мой мозг.

— Неважно, если верить докторам. Он смотрит на свои ботинки.

<у меня есть деньги, я мог бы позаботиться о тебе>

— Как позаботиться, Деррик?

— Ну… не знаю. Врешь. Все ты знаешь.

— Николсон задал мне интересный вопрос.

— Да ну? — поднимает взор Деррик.

— Он спросил, почему я занялась расследованием убийств.