Седжвик особенно обеспокоена тем, чтобы эта триангулированная парадигма воспринималась не как «внеисторическая платоническая схема, вследствие жесткой симметричности которой возникают все гендерные, языковые, классовые конфликты в истории, а как чувственный регистр, точно определяющий взаимоотношения власти и смысла»[66]. В качестве доказательства того, что расовые идеологии могут, к примеру, формировать и раскалывать сексуальные смыслы, она приводит «Унесенных ветром» (и книгу, и фильм), в которых даже самые поверхностные контакты между черным мужчиной и белой женщиной автоматически трактуются как «изнасилование», а сексуальное насилие со стороны белого человека по отношению к белой женщине воспринимается не иначе как «счастливый брак»[67]. В череде блестящих прочтений литературных произведений Седжвик показывает, как репрезентация мужского гомосоциального влечения оказывается мотивирована сдвигами в области исторически обусловленных конструктов (класс, мужская гомосексуальность, гендер и английский империализм). И, хотя Седжвик проясняет разнообразие способов, которыми эти эротически триангулизированные судна бросает по морям истории, есть постоянное значение, которое остается для нее первостепенным: все эти истории в первую очередь рассказывают о запретной любви мужчин друг к другу. В этой главе я бы хотела остановиться на некоторых иных значениях этой конфигурации, которые Седжвик, возможно, с излишней готовностью опустила, сосредоточившись на влечении мужчин друг к другу. В заключении я также предлагаю обратить больше внимания на женщин, одновременно важных и случайных для этой парадигмы.
Позвольте начать с повторения утверждения, что узы, связывающие мужчин друг с другом, зачастую характеризуются не просто беспокойным влечением, но также и стремлением к политическому господству, с одной стороны, и сопротивлением этому господству – с другой. Раса и расизм – это образец пересекающихся сложных взаимоотношений между мужчинами, на сущность которых эротизм, несмотря на свое очевидное присутствие, не оказывает решающего влияния[68]. Седжвик не то чтобы выносит конфликт за рамки этих условий – в ее анализе гостеприимство и насилие являются сущностными знаками весьма напряженной, но неопознанной близости. Таким образом, «магнетизм между соперниками в „Our Mutual Friend“, хоть и является мощным сам по себе, существует благодаря жестокой силе, с которой они сливаются в своей обоюдной ненависти»[69]. Положение дел в гомофобном обществе хорошо проясняет фрейдистская логика, согласно которой однополые «соперничество» и «любовь» являются взаимодополняющими или даже эквивалентными интенсивностями, а доминирующим контекстом в них является сексуальный. Я не отрицаю, что господство и желание – неразлучная пара. Тем не менее кажется важным исследовать способы, при помощи которых женщины играют роль посредников между соперничающими мужчинами, чьи отношения невозможно охарактеризовать как «любовные». В современных американских представлениях женщины зачастую оказываются в эпицентре борьбы между мужчинами, смысл которой, хоть она и остается эротизированной, раскрывается в динамике, включающей попытки как навязывания превосходства белой расы, так и противостояния ему.
