Белокожесть, близость с женщинами и мужчинами, демонстрация тела, телесная чувствительность, дешевизна острых ощущений массовой культуры – «Криминальное чтиво» показывает мужчин, которые столь же уязвимы, как и женщины, в повсеместном отрицании любой формы кроссгендерности, от которой их защищает deus ex machina внезапного насилия, уничтожающего любого проблемного персонажа. Как я продемонстрировала ранее, фирменный прием Тарантино – это раз за разом разрушать интимную близость совместных завтраков, добродушия, времени, проведенного в спальне, смертельным ударом молота, в результате которого повествование рассыпается, как осколки стекла. Тарантино не просто создает гангстеров, ковбоев, воинов или любых других героев приключенческого типа, которых любой трехлетка опознает как «мужественных». Логика «укола адреналином» диктует определенное соотношение между «мужской» экономикой чрезвычайности и «женской» экономикой скромной повседневности. Отличительной особенностью Тарантино является соседство в его фильмах эпического насилия с тем, что он сам опреляет как маленькие факты «реальной жизни». Так, в одном из интервью он объяснил, к примеру, что Мистер Оранжевый из «Бешеных псов» истекает кровью так мучительно долго, потому что «это бывает на самом деле, когда кому-то стреляют в живот и он умирает от раны»[59]. Нечто подобное он описывает в одной из своих фантазий – взять «Пушки острова Наварон»[60], оставить «мурашки и приливы чувств», но добавить персонажей, которые были бы «человеческими существами, у которых бьется сердце, которые могут говорить о чем-то жизненном, а не просто палить из пушек»[61]. В общем, для Тарантино «реальная жизнь» – это аутентичная смерть и попытка наделить плохих парней бездной обаяния. Следовательно, хотя насилие в его фильмах, конечно же, нереалистично, кто-то может честно сказать, что он достигает своеобразной правдоподобности. Поскольку детализация очевидного может сделать насилие более точным, Тарантино заключает, что жестокость привносит правдоподобие в повседневность. Защищая свой метод использования насилия в терминах некого неонатурализма, он говорит, что «насилие – это часть нашего мира, и меня действительно притягивает возмутительность насилия в реальной жизни». Возьмите, например, человека в ресторане, который вдруг хватает вилку и втыкает ее своей жене в глаз. «Это безумие в духе комиксов», – продолжает он, – «но тем не менее такое происходит на самом деле»[62].
Как я отмечала выше, в этой эпистемологии меня беспокоит то, каким именно образом обоснован натурализм насилия, и то, какими методами оно иерархически уподобляется «реальности». Мои претензии к Тарантино заключаются не в том, что он действительно убивает людей или подстрекает к этому своих зрителей, а в том, что образцом «реализма» для него является вилка, воткнутая в глаз. В Тарантиноленде романтика не может быть правдивой, пока кого-то не убьют, а обычный секс существует только в инфантильных фантазиях в закусочной Jackrabbit Slim. Мужчины, с которыми я обсуждала этот вопрос, в целом соглашались с тем, что Тарантино слишком легко смешивает насилие и обыденность. Я, однако, совершенно не согласна с тем, что лицо Мии после передозировки – покрытое чем-то, похожим на сперму, – является мистическим воплощением союза секса и насилия, связью между вечным и преходящим. Скорее это напоминает замещение секса смертью, так же как в случае других «уколов адреналином», упомянутых выше, в которых насилие становилось сутью происходящего, а все остальное оказывалось ненужной прелюдией к нему. Привилегирование насилия как по-настоящему реального элемента истории отчетливо прослеживается в главе о Бутче («Золотые часы»), примеры из которой я уже приводила. Когда боксер наконец-то возвращается к Фабьен, распотрошив троих человек и сбежав от садистов, она уплетает блинчики с маслом (у них не оказалось черники), и ей, конечно, не дано понять, через что прошел ее друг[63]. То, как в фильме его история показана, а ее – скрыта, – это и причина, и следствие того, что скромным аппетитам Фабьен и ее пустым страхам не находится места на метафизической карте фильма, и они оказываются совершенно непригодны для сценария. Тарантино снова делает гораздо больше, чем просто демонстрирует жестокость. Он противопоставляет его реальности блинчиков и унизительным образом показывает Фабьен как олицетворение сентиментальности, жеманства, узколобия и наивности. На это я бы ответила, защищая изображение жизни, где хороший секс продолжается выплаченной вовремя зарплатой, что иногда вилка – это просто вилка.
<p>2. Спайк Ли и Брайан Де Пальма: сценарий расы и изнасилования</p>
