Псевдосоциологические исследования феномена «дикости» в СМИ едва ли могли скрыть, что их праведный гнев был обусловлен расизмом. Насколько я помню и как в принципе могу себе это представить, этот термин возник примерно так: репортер из белой газеты подъехал на 110-ю улицу на востоке города и быстро собрал вокруг себя ватагу местных ребятишек, жаждавших дать комментарий о недавно совершенном преступлении. И один из них сказал что-то, что на самом деле, скорее всего, было отсылкой к популярной тогда песне Тони Лока «Дикая штучка». Однако репортер его не понял и с полной серьезностью сообщил, что чернокожая и испаноязычная молодежь практикует групповые изнасилования с убийством как возможной кульминацией в качестве некого повсеместного развлечения, на сленге известного как «дикость». Результатом тиражирования стала глубокая патологизация черной культуры и последующее общественное оправдание любых нарушений закона в процессе выбивания признаний из подозреваемых, зафиксированных на видео, а также превентивная легитимация насильственных действий в духе Бернарда Гетца, направленных на группы небелых мужчин, пользующихся общественным транспортом или гуляющих по паркам[78].
У этой логики, использующей миф о чернокожих насильниках для оправдания казни чернокожих мужчин белыми, есть, конечно, длинная и уродливая история. Журналист Ида Б. Уэллс разоблачила и осудила этот миф как расистский в серии памфлетов, опубликованных ею между 1892 и 1900 годами, когда происходило в среднем более тысячи судов Линча в год. Всего лишь треть из них включала обвинения в изнасиловании или попытке изнасилования, однако на каком-то иррациональном уровне все они были в воображении белых оправданы угрозой «нашим женщинам» со стороны чернокожих. Дело Эммета Тиля, четырнадцатилетнего мальчика, убитого в 1955 году за свист в адрес белой женщины, – лишь верхушка айсберга в череде подобных линчеваний. Как мы теперь понимаем, эта модель распространена не только на задворках нереконструированного юга страны, но и в современной правоохранительной системе, которая продолжает наказывать за преступления, совершенные черными против белых, куда жестче, чем за любые другие[71]. Таким образом, я рассматриваю дело «бегуньи из Центрального парка» как образец парадигмы американского расизма, возникшей во времена рабства, но принявшей окончательные очертания уже в период, следующий за эпохой реконструкции и сохраняющей влияние и сегодня, когда контроль белых мужчин над черными осуществляется под предлогом охраны вечно-находящихся-под-угрозой тел белых женщин.
В этом сценарии расизм со стороны мужчин (хотя и не всегда), направленный, как правило, против мужчин, соединяется с сексизмом тремя разными способами. Во-первых, он выставляет белых женщин с их сексуальностью дрожащими от страха, пассивными и безынициативными. Предполагается, что белая женщина никогда по своей воле не выберет черного (или любого другого цветного) любовника, а ее ценность измеряется в категориях «чистоты», а следовательно, пригодности как сексуального товара, что превращает изнасилование не столько в надругательство над телом женщины, сколько в порчу мужской собственности. Белые женщины воспринимаются прежде всего как хрупкие, уязвимые и находящиеся в полной зависимости от благородных белых мужчин. Во-вторых, фиксация на призраке черного насильника-чужака заслоняет гораздо более распространенный тип преступлений – изнасилования белых женщин белыми мужчинами. Как в конце концов выяснили активисты движения против изнасилований, большинство подобных преступлений совершается мужчинами, знакомыми со своими жертвами и принадлежащими к той же самой расовой и классовой группе[72]. И наконец, фетишизация белых женщин как воплощения жертв изнасилований игнорирует случаи изнасилования черных женщин как белыми, так и черными мужчинами. Как быстро подметили в черном сообществе, наиболее примечательным фактом в истории «бегуньи из Центрального парка» было то, что из нее сделали сенсацию, в то время как ежедневное насилие по отношению к черным женщинам практически не освещается[73]. Анджела Дэвис предположила, что, поскольку «мифический насильник подразумевает наличие мифической шлюхи», сюжет о бегунье мог в каком-то смысле даже поощрять изнасилования черных женщин, ведь он укрепляет привычное стереотипное представление о чернокожих людях как похотливых от природы[74].
