Крутые парни и второй пол полностью

Не нужно долго думать, чтобы понять, что Саид воспринимает эту картину иронически. В этом «единстве» под покровительством Франции, прямо как в европейском романе, просветительская риторика и добрые намерения не могут скрыть того факта, что неевропейцы оставлены на холоде. Флаги западных стран гордо висят наверху, и если все люди равны, то очевидно, что европейцы все-таки равнее, чем все остальные, – как более передовые, статные и узнаваемые. Так что Саид совершил необычайно точный политический маневр – какие ему блестяще удавались на протяжении долгих лет с исключительной убедительностью. В завершении своего материала я обратилась к обложке «Культуры и империализма», потому что ее иронично женственный образ характеризует и проблематику феминного и в самом тексте Саида. На этой картине одинокая женская фигура столь же абстрактна, как и лев у ее ног, ветка и щит в руках. Возвышаясь над головами европейских мужчин, она является их белокурым великодушным защитником – и, с точки зрения Саида, она также покровительствует и лицемерному мирному соглашению. В результате обложка, так же как и аргументация внутри книги, оставляет в стороне реальную женщину и феминизирует уловки европейской культуры, укореняя их в лексиконе, обязанном своим происхождением конвенциальным гендерным представлениям. Конечно же, женщины способствовали рационализации империализма, и Остин виновна наравне с остальными. Но в расчете Саида она должна платить по счетам больше, чем прочие, частично за свою роль ангела фальшивого мира, тянувшего символическое ярмо империализма усердней, чем кто бы то ни было. Неудивительно, что в своей рецензии на книгу Саида для Village Voice Сулери говорит именно об Остин как самом неочевидном примере воплощения империалистских позиций: «На каждого Салмана Рушди есть своя Джейн Остин»[135]. Более того, поскольку Остин изымается из исторического контекста, ее европоцентризм отделен от ее недореализованных, как у женщины, гражданских прав. Находясь на периферийном плане в доминирующей культуре, Остин была захвачена официальной версией демократии не более, чем темные «иностранные державы», – о чем она, судя по ее романам, часто размышляла. В моем прочтении, таким образом, нет намерения собрать по кусочкам разбитого идола; как и Саид, я больше заинтересована во всем своеобычном и несовершенном.

Скольких исследователей Т. С. Элиота преследовали в национальной прессе за то, что они слишком усердно смотрят ТВ? Кого из нас, хвастливых умников, высмеивали за то, что мы слишком хорошо одеваемся? Эндрю Росс, директор инновационной программы по американистике Нью-Йоркского университета, умудрился два раза оказаться тем самым человеком. О нем насмешливо писали в глянцевых журналах от New York Times Magazine до New York. Росс стал лицом новых культурных исследований, и его частенько называли лично ответственным за все модное в современной гуманитаристике. В мейнстримных медиа он служит подтверждением того шокирующего факта, что почтенные профессора литературы теперь занимаются этнографическими исследованиями рэп-музыки, компьютерных хакеров и дневных ток-шоу под соусом наших симпатий к левым взглядам. Повлияло на его репутацию и то, что коллеги-либералы вроде Ричарда Рорти скептически писали о нем на страницах Dissent. Однако, сколько бы его ни презирали, его всегда продолжали обхаживать. Баллантайн выдал ему авансом шестизначную сумму за книгу «The Celebration Chronicles» (1999) о задуманном Диснеем поселении в центральной Флориде. Фактически нападки традиционалистов в ходе этих культурных войн только зацементировали известность Росса как одной из главных академических суперзвезд.