Однако поверхностность этих замечаний весьма показательна – они сдержанны, сделаны с безопасного расстояния и никоим образом не меняют основной линии аргументации Саида, гораздо чаще оставляющего сексистские ремарки без комментариев. Но наиболее показательным подтверждением одновременного интереса и пренебрежения к феминизму является фрагмент из введения. Саид обозревает феминистский вклад в постколониальные исследования и исследования Ближнего Востока, упоминая Лилу Абу-Лугход, Лейлу Ахмед и Федву Малти-Дугласс, чьи работы о женщинах положили начало ниспровержению того, что раньше было «агрессивно маскулинным, высокомерным этосом»[126]. Вскоре, однако, его дифирамбы принимают неожиданный поворот. Эти работы, как он утверждает, «являются одновременно и интеллектуально, и политически искушенными, ориентированными на передовые теоретические и исторические исследования, ангажированными, но не демагогичными, чувствительными, но лишенными сантиментов в том, что касается женской доли»[127]. Откуда появляется это внезапное желание сбавить обороты? Зачем беспокоиться о том, что научные работы, написанные женщинами, могут оказаться мягкими или неуместно плаксивыми? И откуда, в конце концов, эта обеспокоенность по поводу «ангажированных» исследований, пренебрежительное отношение к исследовательницам с поднятыми кулаками и заплаканными лицами, которые, если они вообще существуют, могут оказаться неспособными к объективной критике? Имея эти вопросы в виду, в следующей главе я попытаюсь доказать, что проблемы с сексуальной политикой в «Культуре и империализме» могут быть связаны с во многом подавленной стратегией противостояния империализму: гендерной аллегорией, в которой «женское» оказывается категорией сначала обесцененной, а затем отвергнутой и переатрибутированной с целью стигматизировать Европу за ее иррациональность, алчность и аморальность.
После того как постструктурализм окончательно дискредитировал любые представления об абсолютной и беспристрастной истине, феминизм разрушил столь же устаревшую иерархическую дихотомию между мужским/объективным и женским/субъективным. И тем не менее приведенная выше цитата говорит о том, что в области гуманитарной науки все еще продолжается стигматизация искренности, якобы присущей именно женщинам. С одной стороны, защита Саидом политизированных работ женщин-исследователей от гипотетических обвинений в излишней эмоциональности оправдывает страстность его собственной аргументации. С другой стороны, связывая эту дискредитировавшую себя стилистику именно с женщинами, он, как мужчина, эффектно дистанцируется от ситуации. Подобная защита повторяется в разделе «Культуры и империализма», посвященном протестным сочинениям четырех мужчин, интеллектуалов из третьего мира: Сирила Джеймса, Джорджа Антониуса, Ранаджита Гухи, Саида Алатаса. Восхваляя политическое содержимое их работ, Саид особо отмечает, что он не считает, что «протестное письмо должно быть резким и неприятно настойчивым»[128]. Учитывая, насколько последовательно «резкость» связывается с феминным, это заявление, видимо, снова призвано закрепить гендерный статус науки, чьей «маскулинности» угрожает излишняя чувствительность. И, конечно, само собой разумеется, что образцовая четверка ученых – это мужчины.
«Маскулинность» антиимпериалистического проекта Саида и других ему подобных занимает оборонительную позицию еще по одной причине. Уже неоднократно замечено, что в «Ориентализме» Саид в своей уникальной манере атрибутирует основные черты Востока, помещая их в кластеры «женственного». А подчинение Западу – таинственное, чувственное, маняще разнузданное – изображается в соответствующих «мужских» терминах. В «Культуре и империализме» Саид даже отмечает, что Европа использует похожий способ описания Африки, Австралии и других «далеких земель»[129]. Как отметила Сулери, подобная гендеризация колониальных конфликтов сохраняется в контрнарративах, протестующих против «изнасилования» колонизированных народов и их земли. Она также утверждает, что «колониальный взгляд» может рассматривать колонизированных женщин как женоподобных мужчин, в результате чего у мужчин-колонизаторов происходит гендерная паника[130],[131]. Однако для мужчины из третьего мира, учитывая, что его сопротивление оказывается опосредовано империализмом, уже не так уж и важно, какая роль ему выделяется – «женщины» или «женоподобного мужчины», – так как в любом случае его нормативная маскулинность ставится под сомнение. Таким образом, еще одной функцией, которой Саид наделяет Остин как представительницу доминирующей европейской культуры, противопоставляя ей ярко выраженную мужественность сопротивляющихся культур, является переворачивание привычного гендера в колониальной паре, а именно: «ремаскулинизация» колонизированного мужчины, а заодно и излишне эмоционального мужчины-исследователя[132].
