Эта цель достигается за счет преобладания мужчин в обсуждении Саидом анти- и постколониальных текстов – например, дополнений к «Сердцу тьмы» Конрада, написанных Джеймсом Нгуги и Тайебом Салихом. Однако паззл окончательно складывается, когда Саид тонко характеризует ранние империалистские культуры как «женственные», что объясняет, почему он наделяет Остин определенным парадигмальным статусом. И, хотя его книга нацелена на европейскую культуру в целом и фактически переплавляет в одно многие направления, нации и эры, его аргументация тем не менее основывается на своего рода синекдохе, сводящей эту культуру к конкретному роману, затем – конкретному английскому роману и, наконец, – к английскому роману, написанному Остин. Саид начинает свою интерпретацию «Мэнсфилд-парка» с цитаты Рэймонда Уильямса об ограниченной перспективе Остин «изнутри дома», противопоставленной месту Коббета «посреди дороги»[133]. И, пока Саид пытается зайти дальше, чем Уильямс с его классовым анализом, кругозор его версии Остин оказывается все равно гендерно предопределен ее домоседством.
«Мэнсфилд-парку», как репрезентативному тексту, есть еще что добавить к вопросу о феминизации Европы, кроме этих «интерьерных размышлений». В качестве демонстрации бездумного использования колониальных товаров самой Остин и ее персонажами Саид приводит в пример леди Бертрам, которая просит брата Фанни Уильяма, уплывающего в Индию, привезти шаль. «Тогда у меня будет две шали», – заключает она[134]. Учитывая, что леди Бертрам существует в Мэнсфилд-парке как воплощение праздности и не обладает и каплей морального авторитета, предположение о том, что ее страсть к импортной продукции хоть кем-то одобряется, выглядит сомнительным. На что этот пассаж работает, так это на изображение Европы как ленивого потребителя большого количества шалей, который существует в роскоши за счет непосильного труда колонизированных рабочих. Другими словами, нам предлагается перевернутая сексуальная метафора, в которой феминизированный Восток поднимается с колен, а вуаль, которая когда-то символизировала его загадочный флер, становится шалью, символизирующей консюмеризм изнеженного и феминизированного Запада.
В оформлении обложки «Культуры и империализма» использована картина 1907 года «Представители иностранных держав, прибывшие приветствовать Республику в знак мира», которую я рассматриваю как финальную иллюстрацию к гендерной политике, заложенной в антиимпериализме Саида.
На картине изображены сановники в официальных одеждах, проводящие какую-то церемонию на неких ступенях. Заметные на заднем плане здания, триколоры в каждом окне – все намекает на Париж. Взгляды дипломатов обращены вперед, они зажимают в перчатках оливковые ветви. Впереди находятся розовощекие мужчины одинакового роста, облаченные в западную одежду. В последнем ряду можно заметить два еще более румяных лица и одно коричневое. Справа же мы видим полдесятка разнообразных фигур, чей гардероб и цвет кожи указывает на то, что они прибыли с Востока и из Африки. Они ниже европейцев, и, судя по их расхлябанным позам, имеют крайне поверхностное представление об армейской дисциплине. Контур поверх их голов создает линию особенно кривую, если сравнивать с плотностью и четкостью расположения представителей Запада. Над головами собравшихся находится тент, увенчанный флагами, но он не закрывает представителей незападных делегаций. Наиболее известные флаги, за одним исключением, легко узнаваемы: это флаги Британии (красный военно-морской флаг), Франции и США. Среди тех, что висят по краям, можно различить итальянский флаг и флаг Германской империи, однако по большей части они выдуманы художником. Наконец, на картине присутствуют три образа, чье значение очевидно является символическим. Это, во-первых, сосуды с оливковыми ветвями, на которых наклеены этикеты
Картина, фрагмент которой использован на обложке книги Эдварда Саида «Культура и империализм». Анри Руссо, «Представители иностранных держав, прибывшие приветствовать Республику в знак мира» (1907). Находится в Giraudon/Art Resource, NY
