Кроме различных взглядов на гендер, культурная позиция этих авторов предполагает разделение не столько в фактическом классовом статусе (который, предположительно, примерно одинаков), сколько в классовой чувствительности и классовой стратегии. Росс обсуждает диалектизмы и сам их использует, защищает право на существование «низких», телесных удовольствий популярной культуры. Таким образом, его оптика нацелена вниз. Гейтс же, хотя и одобряет диалекты, сам прибегает к ним нечасто. Популярное интересует его, прежде всего, чтобы вновь и вновь пытаться «возвысить» его. Гейтс направляет все свои усилия на то, чтобы доказать предпочтительность интеллектуального физическому как для самого себя, так и для всех чернокожих людей. В критических, журналистских и автобиографических работах Гейтс предпочитает так называемые (по его словам, вслед за Робертом Степто) «нарративы о восхождении»[251]. Подобную идентификацию Гейтса с «буржуазным» и «женским», как и идентификацию Росса с «пролетарским» и «мужским», нетрудно объяснить, учитывая расовые критерии мужественности в США и отношение к чернокожим мужчинам в целом. Соответственно, Росс изображает гангстера, противопоставляя себя изнеженной, занудной и самодовольной в своей привилегированности белой элите. А Гейтс преподносит себя в качестве высоколобого члена общества «Талантливой десятки»[252], агента возвышенного и хранителя очага в противовес криминализированной и третируемой черной мужественности. И, так как «Уилли-Хортонизм»[253] остается актуальным и в XXI веке, Гейтс противопоставляет стереотипам об асоциальном и гипермаскулинном чернокожем мужчине образ прилежного маменькиного сынка, ищущего всеобщего одобрения.
В этой стратегии, однако, есть свои внутренние противоречия классового, расового и особенно гендерного характера. Так, в первую очередь домашний мальчик подвергает риску нормативную американскую маскулинность, формирующуюся, вне зависимости от расы, в акте отвержения матери[249]. Как уже было замечено теоретиками «черного мачизма», этот мандат еще сильнее давит на черных «феминизированных» мужчин за счет наследия рабства. Они, что усугубляет ситуацию, с большей вероятностью, чем белые, выросли в семьях, возглавляемых женщинами-домохозяйками, и в них чрезвычайно живуче восхищение материнским всемогуществом. Ведь несмотря на то, что матери обладают особым статусом в афроамериканской культуре (и благодаря этому), отвержение «женского» становится особенно важным этапом для героического типа «плохих» черных мужчин, которым восхищаются как черные, так и белые из-за их физической доблести и который прославляется в постнационалистском дискурсе чернокожих за свою воинственность и расовую аутентичность. Если сопоставить расовую аутентичность «настоящих черных» с аутентичной маскулинностью (вспомним «Школьные годы чудесные» Спайка Ли), то мы увидим, что этот типаж восходит к «научным» дебатам восемнадцатого века о том, можно ли вообще считать чернокожих «мужчинами» или нет. Однако современная «черная аутентичность», как уже отмечалось, берет истоки в национализме 1960-х годов – в «кулаке», свергавшем как превосходство белых, так и черный «матриархат» посредством утверждения черноты как признака мужественности и мужественного как признака черноты[250].
