Крутые парни и второй пол полностью

Итак, я считаю, что гендерная политика даже в первый заметный период Гейтса, когда он зарекомендовал себя как критик и редактор женских текстов, на самом деле полна двусмысленности. Чтобы подступиться к ее анализу, я приведу анекдот, который Гейтс часто рассказывал о своем детстве и голосе его матери. Версию, которую я буду обсуждать, можно прочесть в эссе «Останки мастера: о формировании канона и афроамериканских традиций», в котором Гейтс усиленно защищает канон чернокожих. Своей кульминации работа достигает в строках, процитированных в эпиграфе к этой главе[255],[256]. Гейтс сказал бы, что этот фрагмент доказывает то, с какой симпатией он относится к дискурсу черного феминизма. Однако я постараюсь показать его болезненно сложное отношение к чернокожим женщинам и их словам, обусловленное не только сочувствием, но и тревогой за свою маскулинность, связанную с жаждой господства.

Заключительный раздел «Фрагментов…» начинается цитатой из знаменитого эссе Гортензии Спиллерс «Mama's Baby, Papa's Maybe». Отмечая, что в условиях рабства «закон об отцовстве» в принципе не распространялся на чернокожих, Спиллерс показывает, что афроамериканская мать, хоть и была полностью бесправна, всегда имела особое влияние на воображаемое чернокожих и была неисчерпаемым ресурсом психической энергии для своих сыновей. «Существует наследие матери, – заключает она, – которое афроамериканский мужчина должен вернуть себе как аспект собственной личности, – это сила сказать „да“ „женской“ части своей личности»[259]. Гейтс одобрительно истолковывает эти строки как руководство для черных мужчин, «обретающих голос через черную мать», и как призыв к «переозвучиванию дискурса „хозяина“ в каденциях и тембрах голоса Черной Матери». Затем он рассказывает историю о том, как он, «маленький Скиппи», которому было всего лишь четыре года, должен был произнести свою первую «речь» (религиозную декламацию) перед затихшей в ожидании общиной. И, хотя он заучил слова наизусть, в самый нужный момент он понял, что не может произнести ни слова. Повисла мучительная тишина, и вдруг с задних рядов поднялась его мать и начала петь забытые слова: «Иисус был мальчиком, как я, и я хочу быть таким, как он». После этого следуют заключительные строки о том, что необходимо продолжать реформировать канон «голосом черной женщины»[260].

Первая сложность заключается в том, что Спиллерс преуменьшает (на протяжении всего эссе) значение гендерных различий и неравенства в афроамериканской культуре. Она, конечно, права в том, что отцовство чернокожих обесценивалось системой рабства, когда дети наследовали именно матерям. Но сложно согласиться с тем, что черные мужчины никогда не пользовались привилегиями белого патриархата, что специфика материнства обусловлена расовым неравенством, а также с тем, что порабощенные женщины и мужчины в равной степени были отчуждены от своей плоти кнутом и законом. Все это не означает, по моему мнению, что афроамериканские мужчины не разделяют «маскулинных» ценностей и со спокойной доброжелательностью воспринимают все «женское». И именно это предположение Гейтс и решил позаимствовать у Спиллерс для модели, в которой черному мужчине нужно только промурлыкать «да» своей внутренней женщине, прежде чем начать говорить не только о текстах черных писательниц, но и с ними самими и от их имени. Этот прием, в основе которого лежит представление о малочувствительности материнской феминности, позволяет критику-сыну отстраниться от мужских привилегий и урезонить даже самых скептически настроенных черных феминисток. Он делает это настолько эффективно, что Майкл Оквард без малейших колебаний просто-напросто скопировал интерпретацию Гейтсом Спиллерс в своем эссе о Херстон, Моррисон и других женщинах-писателях[261],[262].

История об онемевшем малыше вызывает мое беспокойство тем, что подыгрывает стереотипу о том, что черные женщины в риторике искуснее черных мужчин. Если Росс подходит к гендерной политике с точки зрения угрюмого подростка, то Гейтс обосновывает свою позицию через перспективу едва умеющего говорить дошкольника. И, хотя он относится к женщинам теплее, чем Росс, он также преуменьшает степень мужского доминирования и преувеличивает степень доминирования матерей. В сюжете о «Скиппи» Гейтс не только драматизирует и утрирует влияние женщин, но, кажется, и возмущается им между строк. Ведь песня матери должна была не только спасти сына, но и указать на то, что сам он ничего произнести не смог. Финальный образ этого сюжета, в котором толпа смеется и аплодирует, пока бедное дитя «ползет» на свое место, указывает не столько на признательность, сколько на пережитое унижение. Хотя кажется, что история превозносит мать Гейтса, на самом деле в ней показана связь между говорящей матерью и немым сыном таким образом, что красноречие черной женщины оказывается равнозначным унижению черного мужчины до состояния забитого малыша.