Представляется очевидным, что Гейтс заходит куда дальше большинства левых интеллектуалов наших дней и не только отстаивает просвещенные взгляды на гендерный вопрос, но также активно и бескорыстно вносит вклад в феминистскую науку. Более того, изучая его карьеру, можно заметить последовательный приоритет ценности диалога, сообщества и семейных отношений, характерный скорее для конвенционально «женской» парадигмы, чем «мужской»[247]. Так, Гейтс пишет, к примеру, что черные писатели «отмечают» друг друга, постоянно пересматривая такие тропы, как «говорящая книга», и тем самым перенимают модель эдипального противостояния белых писателей-мужчин с их предшественниками. Однако Гейтс пишет о необходимости почтительных отношений не меньше, чем о враждебности, упоминает вопросы повторения и различия, общности и оригинальности. К классическим парам У. Э. Б. Дюбуа и Букера Т. Вашингтона, Мартина Лютера Кинга и Малкольма Икса Гейтс добавляет Альберта Мюррея и Ральфа Эллисона, Билла Т. Джонса и Арни Зейна, Джесси Джексона и Колина Пауэлла, Гарри Белафонте и Сидни Пуатье. Склонность Гейтса устаналивать связи влияет и на его расовую политику. Будучи антисепаратистом в традициях Дюбуа и Кинга, Гейтс всегда в первую очередь – политически, институционально и теоретически – нацелен на соединение. Главной из его многочисленных ролей (присущая также, например, Белафонте и нескольким другим, изображенным в «Тринадцати путях») является роль «негра-мостика – того, кто старается соединить белого с негром»[248]. В отличие от Эндрю Росса, чье индивидуалистское мышление позволяет ему так решительно унижать собственную мать, Гейтс терпимей относится к близости, его образ мысли можно назвать доэдиповым, ему не присуще столь настойчивое желание отказаться от материнского и женского.
Так, Гейтс систематизирует свой взгляд на черную мать как на модель для подражания в книге «Останки мастера» (1990), цитату из которой я использовала в качестве первого эпиграфа к главе. Желание идти рука об руку с черными женщинами, выбрав иной маршрут на гендерных тропах, также подробно раскрывается Гейтсом в томах Шомбургской энциклопедии, а особая близость с матерью занимает главное место в мемуарах Гейтса «Цветные люди» (1994). Кто-то даже мог бы сказать, что Гейтс изображает себя в этом и других текстах как своего рода маменькиного сынка, хоть, конечно, и не в столь автобиографической манере, как в «Цветных людях», и, разумеется, дистанцируясь от себя настоящего. Если Росс очарован образом «плохого парня», то Гейтс, напротив, позиционирует себя как «хорошего парня». Эти и другие моменты их различия укладываются в мою концепцию о степени их сепарации от материнского начала. Так, к примеру, хоть Росс и занимается историографией, его больше занимают футурология, передовые технологии, экспериментальные культуры, отделившиеся от мейнстрима, все молодое, новое и переосмысляющее себя. Гейтс же обычно демонстрирует верность корням, чрезвычайно серьезно относится к описанию традиций и установлению канонов, больше тяготеет к заполнению лакун. Даже когда он говорит о «будущем расы» (в книге, написанной в соавторстве с Уэстом), он постоянно оглядывается на Дюбуа как на идеал черного лидера. Росс хочет иметь дело со всем жестким, трансгрессивным, непочтительным и неприемлемым, в то время как Гейтс всегда предстает пунктуальным, внимательным и респектабельным. Росс прославляет бунт, разрыв шаблонов, одобряет оскорбления чувствительных дам и любит шокировать предков. А Гейтс является живым воплощением предупредительности и умеренности, выступает голубем мира и предпочитает укреплять связи между людьми и группами, а не разрушать их.
