В то время как Малви использует феминистский анализ для разрушения конвенциональных мужских режимов визуального удовольствия, Росс восхищается «Виртуальной игрой», поскольку этот фильм «убеждает зрителей в том, что из кинотеатральной тюрьмы мужского воображения невозможно легко сбежать»[237]. И, пока Малви старается «порвать с привычными представлениями о вожделении, чтобы изобрести новый язык желания»[238], Росс восхищается тем, как «Виртуальная игра», даже подменяя мужские фантазии о Саломе, признает их «силу и роковую привлекательность»[239]. Так же как в главе «Без уважения…» о порнографии, Росс демонстрирует свою увлеченность идеей нормативной гетеросексуальности и завершает статью похвалой Фейгину за то, что тот отказывается «отрицать силу желания»[240]. Росс пишет, что хочет отдельно отметить «особое значение этого момента в контексте последних десяти лет феминистской теории кино» и таким образом наносит прицельный удар в тезис Малви о том, что нарративы в основе голливудского «зрелища» систематически устраняют угрозу (кастрации), которую воплощают собой женщины для зрителей-мужчин. Когда Росс продолжает утверждать, что фильм Фейгина одновременно деконструирует мужской взгляд и восхваляет мужское желание, он порывает с достижениями эпохи Малви, совпадающей по времени с первым десятилетием его собственной интеллектуальной жизни.
«Повседневная жизнь» в этом смысле является этапным текстом, знаменующим разрыв Росса не только с Малви, но и с психоанализом. Он также предвосхищает его разрыв с дискурсом всего сновидческого, детского и бессознательного, что даже с нефеминистской точки зрения может угадываться как прощание гангстера культурных исследований с прошлым примадонны. Я обратилась к этому тексту, чтобы подвести черту под аргументацией причин амбивалентного отношения Росса к «женственному» и особенно к феминистской концепции «мужского взгляда». Эта амбивалентность может быть прочитана через общепринятую концепцию психологического формирования мужчины и объяснена восприятием Россом феминистской теории как академической «матери», желаемой и презираемой одновременно из-за ее первородности.
Для себя я осознал, слушая Гортензию Спиллерс, что большая часть моей научной и критической работы была попыткой научиться говорить в сильных, неотразимых интонациях голоса моей матери… И для нас как исследователей научиться говорить голосом черной женщины – это, возможно, главное испытание на пути к созданию критического дискурса Другого.
Конечно же, главный парадокс культурной роли афроамериканцев – это то, что в стране, где Майкл Джордан и Шакил О'Нил смотрят на нас вниз с каждого билборда, продолжает существовать экономическая и политическая маргинализация афроамериканцев, в особенности афроамериканских мужчин.
