Что еще более важно, хотя Гейтс начинает свое исследование истории Уилсон с явно автобиографического «Предисловия» и биографического «Приложения» к «Нашей ниг» (состоящего из трех писем людей, знавших ее), он быстро переходит к рассмотрению самого романа, особенно его последней главы, как архива информации о его авторе. Таким образом, «правдивость» «Нашей ниг» оказывается существенной для аутентификации самой Харриет Э. Уилсон. Как объясняет Гейтс, «именно проверка этих биографических деталей ее жизни [как они представлены в „Нашей ниг“] позволила положительно идентифицировать Уилсон как тонко завуалированного субъекта текста и его автора»[320]. Подобный маневр, однако, воскрешает Уилсон только лишь для того, чтобы, как мы уже говорили, принизить ее как создательницу «сюжетов». Однако того же нельзя сказать о Гейтсе, который между тем оказывается главным постановщиком саспенса в этой главе. Ведь именно через историю об установлении личности автора «Нашей ниг» мы узнаем о жизни Уилсон. Весомость литературного повествования Уилсон и биографического повествования Гейтса устанавливается именно в таблице, где события жизни Уилсон (левый столбец) сначала кажутся значительней, но затем постепенно затмеваются событиями ее «жизни» (правый столбец). И в конце концов версия Гейтса оказывается и значительней, и богаче детализирована. И Гейтс как теоретик вполне вероятно согласится, если мы перефразируем его тезис о том, что «Наша ниг» проваливается в жизнь Уилсон и скажем, что история Уилсон, хоть и кропотливо восстановленная, полностью проваливается в историю Гейтса.
Я хочу закончить этот раздел о приводящей в замешательство гендерной политике «Фигур» еще одним наблюдением, касающимся уже затронутой мной темы взаимоотношений матери и сына в текстах Гейтса. Гейтс пишет о том, что важным ключом к разгадке личности Уилсон стало упоминание в ее предисловии ребенка, ради благополучия которого она была вынуждена написать и опубликовать «Нашу ниг». В ходе расследования Гейтс обнаружил свидетельство о смерти некоего Джорджа Мейсона Уилсона, чернокожего ребенка, родившегося у Томаса и Харриет Уилсонов и умершего от «лихорадки» менее чем через год после выхода книги. «Если бы не смерть Джорджа и не свидетельство о его смерти, – поясняет Гейтс, – было бы невероятно сложно подтвердить мое стойкое подозрение, что его мать была афроамериканкой. Итак, забота матери о ее единственном сыне [sic] спасла ее от литературного забвения. Какая глубокая ирония»[321]. Эмоциональность Гейтса в этот момент особенно бросается в глаза, так как он почти сразу же повторяет, что «свидетельство о смерти Джорджа позволило подтвердить ряд предположений о личности Уилсон»[322]. Вскоре после этого он вновь подчеркивает, что «смерть Джорджа послужила подходящим символом трагической иронии жизни его матери и ее литературной репутации»[323]. И наконец, в четвертый раз за пять предложений он повторяет: «Одной записи о смерти [ее сына] хватило, чтобы подтвердить расовую идентичность его матери и авторство»[324].
В чем же именно заключается ирония и почему Гейтс так подробно на ней останавливается? Сначала он говорит о выраженной в предисловии Уилсон материнской «заботе», но вскоре подчеркивает ее тщету. Ведь именно смерть Джорджа и запись об этом событии стали решающим фактором, подтвердившим расу Уилсон. Таким образом, материнский жест не спас бедного малыша, и все же он дал Гейтсу фору и помог сохранить литературную репутацию Уилсон. То, как Гейтс настаивает именно на этой причинно-следственной связи, выглядит вдвойне странно, учитывая, что «черная» кожа ребенка вовсе не обязательно означает, что его мать тоже была черной, как это случилось с протагонисткой «Нашей ниг». К тому же раса Уилсон может быть подтверждена напрямую переписью 1850 года (где Харриет Э. Адамс указана как черная женщина), а также ее свидетельством о браке от 1851 года[325]. И тем не менее Гейтс продолжает утверждать, что литературная карьера матери была обеспечена смертью ее семилетнего сына, сохранившего ее голос для потомков. В данном случае меня, конечно же, больше всего интересует в этом сюжете та же логика, что и в истории о «Скиппи». Важно также отметить, что для Гейтса в обеих историях литературная судьба матерей развивается благодаря сыновьей тревоге. Если мое предположение окажется верным, мы поймем, как восприятие материнского голоса в качестве угрозы стало причиной тонкой дискредитации Гейтсом творчества Уилсон, несмотря на то (или потому), что он и правда пытается найти для нее место в каноне. Тот факт, что «Фигуры» дают возможность сыну установить личность его матери буквально из могилы, является для меня показательным в этом контексте. Ведь именно подобной верифицирующей силой, дающей голос немым, Гейтс наделяет самого себя.
