Я надеюсь, что моя интерпретация «Фигур» и «Означивающей» показали, что свершившийся в последнюю декаду резкий поворот Гейтса от черных женщин к черным мужчинам был подготовлен его гендерной политикой еще в предыдущие десять лет. В заключение я кратко рассмотрю то, как в книге «Цветные люди» (1994) этот поворот обыгрывается через автобиографические термины и как в «Тринадцати способах взглянуть на черного мужчину» (1997) Гейтс упивается не только мужественностью своих героев, но и собственной журналистской интонацией. Вспоминая о том, как он рос в сегрегированной Западной Вирджинии, Гейтс смотрит в прошлое, как бы сказала Вирджиния Вулф, сквозь свою мать. Его чувство «цветного мира пятидесятых» являет себя через голос его матери[402], и его ранняя версия самого себя сливается с ней настолько, что, по его выражению, «некоторые из ее воспоминаний казались ему его собственными»[403]. В главах, озаглавленных «На кухне» и «Подсевший на любовь», мы слушаем трогательную историю о мальчике, которому уютно на кухне вместе с его мамой, и он с наслаждением вдыхает запахи[404] и наблюдает за женственными телами ее подруг[405]. Гейтс описывает эти сцены в протогетеросексуальных терминах, хотя его героя притягивает к женщинам не только вожделение, но и стремление к идентификации. Он играет с бумажными куклами Бетси Макколл, пока его мать шьет по бумажным выкройкам[406], и помогает ей в готовке, «просто чтобы быть рядом, чтобы поговорить с ней»[407]. Его брат Рокки, напротив, сближается с их отцом через любовь к спорту, и неспортивный рассказчик жалуется, что отец и старший брат жестоко исключили его из их «мужского союза»[408].
Хотя «Цветные люди» – это страстная дань уважения матери Скиппи: ее элегантности и красоте, «поэзии» протоколов, которые она читала в качестве первого черного секретаря родительского комитета, ее роли в образовании сына[409], – центральный конфликт книги заключается в окончательном расставании рассказчика с ней, его взрослении, совпавшем с ее нервным срывом. Конечно же, он был опустошен, когда заметил, что в ее сорок шесть и его двенадцать «вуаль, накинутая на ее жизнь, затмила ее сияние»[410]. Единственной возможностью говорить о ее депрессии стала попытка списать все на менопаузу, и Гейтс признает абсурдность этой ситуации. Однако, как я уже подмечала, Гейтс, как это ни странно, оказывается неспособен разглядеть в собственном рассказе признаки фрустрации и отчаяния женщины, привыкшей ставить интересы мужчин, и даже мальчика, выше своих[411]. Он также в полной мере не осознает значительности финала книги, где он сначала рассказывает о смерти матери в 1987 году, а затем о своем решении сменить имя с Луи Смит Гейтс на Генри Луи Гейтс в честь отца. По его словам, он всегда ненавидел имя «Смит», которым мать нарекла его, выполняя обещание, данное своей подруге Мисс Смит, и чувствовал, будто это имя «лишает его права рождения»[412]. Обретая вновь право на имя отца незадолго до собственной женитьбы, он признался в суде, что делает это «из любви к своему отцу и потому что это мое
Таким образом, получается, что, хоть Гейтс в «Цветных людях» и отдает должное матери, в конце концов он предает ее ради «истинной» идентификации, бессознательно смоделированной по образцу отцовской. Из книги Гейтса становится абсолютно очевидно, что именно его мать, вдохновленная пробуждением черного национализма[414], вела радикальную расовую политику и благодаря своей яростной гордости сумела возглавить движение за интеграцию в их родном городе[415], в то время как его отец упрямо высмеивал новые модные прически заодно с актуальными политическими веяниями. Гейтс пишет о том, как в его подростковые годы, пришедшиеся на 1960-е, он стал называть себя не «цветным», а именно «черным». И поэтому его попытки вывести пробуждение у него политической сознательности из общения с отцом и сверстниками-мужчинами выглядят весьма иронично[416]. Сепарируя себя от матери, рассказчик (сам того не подозревая) пытается подчинить аффективную и политическую логику своего детства более широкой социальной логике, посредством которой подлинная расовая идентичность наилучшим образом утверждается в связке с маскулинностью.
