– О да, конечно. Будет музыка – прекрасные инструменты и песни, не Тассо, которого восхваляют все путеводители. Она все устроила – то есть я по ее просьбе. Точнее, все организовал Эудженио. И вы – часть общей картины, безусловно.
– О, я! – в голосе Деншера прозвучал реальный протест.
– Вы такой замечательный молодой человек, вы лучше других. Мы так надеемся, – упрямо продолжала миссис Стрингем, – что вы будете добры к нам – что вы приехали не на жалких несколько дней.
Деншер представил свое нищенское жилье без удобств и перспективу искусственного «отдыха», который ему настойчиво навязывали. Он подумал о том, как благополучные дамы, путешествующие ради удовольствия и поселяющиеся в интерьерах, которые сравнивают с картинами Веронезе, безмятежно принимают решения за работающего человека, совершающего беспрецедентную жертву временем и средствами ради самых убогих условий! То, что они принимают за нечто само собой разумеющееся! Он не мог сказать им, как тяжело трудится, как нелегко ему было найти комнаты в Лондоне – впервые в жизни чистые и приличные, сколь многое ему приходится скрывать, чтобы избежать унизительных разговоров. На него незаметно возлагали бремя участия в чужом представлении – миссис Стрингем включалась в него от чистого сердца, но его никто не спрашивал, насколько ему это нужно. Все уже было решено, роли распределены, и ему оставалось ощущать холодное дыхание обстоятельств. Лучшее, что он смог сказать:
– Боюсь, вы не слишком хорошо поняли, когда я сказал, что мне необходимо учитывать некоторые утомительные детали. Скучные и неизбежные дела дома. В Лондоне.
Но она прекрасно все понимала; она небрежно кивнула, словно все сказанное не имело значения.
– О, все эти повседневные хлопоты и дела во имя вознаграждения, не так ли? Никто не знает этого лучше меня, мне немало пришлось думать об этом в минувшие дни. Но я оставила все это. Я все бросила ради нее. Жаль, что вы не можете поступить так же. А вы не могли бы писать о Венеции?
На долю секунды он готов был ответить, что мог бы поступить так же, но ограничился повтором ее вопроса:
– А вы пишете о Венеции?
– Нет, но я могла бы… если бы не оставила все дела совершенно. Знаете, она, моя принцесса…
– Требует полной жертвенности?
– В точности! Вот тут вы совершенно правы!
– Прекрасно понимаю, что она ваша, – сказал он. – Только, видите ли, она не моя.
Он чувствовал, что в определенном смысле рискует, поскольку входит в противоречие с планами миссис Лаудер, которая могла увидеть в этом досадное препятствие. Что ему нравилось в доброй американской даме, так это отсутствие настойчивости и та застенчивость, с которой она поделилась с ним сокровенным. Между ними могли бы сложиться теплые отношения, если бы они не были вовлечены во всю эту игру. Странно, что все они хотели от него одного и того же – и Сьюзан Шепард, и Кейт, и миссис Лаудер, – хотя руководствовались они совершенно разными мотивами. А он невольно оказывался в центре их манипуляций. Он был рад, что нет мужчин-свидетелей, слишком много дамских штучек вокруг него. Он подумал про сэра Люка Стретта, великого мастера скальпеля, с которым, по словам Кейт, Милли встречалась в Лондоне. Деншер слышал про великого хирурга, а теперь тот появился в Венеции, так что полностью избежать иронического мужчины-свидетеля никак не удастся. Оставалось лишь не расстраиваться и принимать все как есть. Вслед за этим он вспомнил лорда Марка. Впрочем, про него можно было забыть.
К текущей реальности его вернул комментарий американки:
– Конечно, нет. Для этого вы должны сперва что-то сделать!
– Может быть, она должна? – спросил Деншер.
Она явно возмутилась такой дерзостью.
– Нет сомнений, что некоторые так все и воспринимают, – она огляделась, избегая встречаться с ним взглядом, и добавила: – И все же она хочет быть доброй.
Получалось, что он этакий грубиян и негодяй.
– Естественно, хочет. Трудно быть очаровательнее. Она обращается со мной так, словно я что-то из себя представляю. Называйте ее моей хозяйкой, только у меня нет хозяев, – и он добавил, чтобы смягчить эффект: – Конечно, я способен оценить, что это почти придворная жизнь.
Она благосклонно приняла его последнее замечание:
– Именно это я имею в виду. Но это особая придворная среда: небесный двор, двор царственных серафимов, а она вице-королева ангелов.
– О, понимаю! Только придворная жизнь предполагает, что никто ни за что не платит.
– Но мы говорим о красоте, именно поэтому она такая принцесса. Ее окружает двор, вот он и платит, – заявила миссис Стрингем. – Вы сами все увидите.
Он помолчал, но не стал говорить того, что могло бы разочаровать ее.
– Думаю, вы правы. Кто-то должен сперва сделать шаг.
– Ну, вы кое-что сделали.
– Нет, не думаю.
Она обрадовалась:
– Вы все можете сделать! Все в ваших руках!
«Все», на его взгляд, звучало слишком мрачно, и он решил и это оставить без комментариев, чтобы избежать глупой конфронтации. Наилучшим способом было несколько сместить тему.
– Почему она послала за сэром Люком Стреттом, если чувствует себя лучше?
