Крылья на двоих полностью

Рацио играет. И теперь я представляю, как именно могла бы вплести свой голос в эту мелодию, и думаю, что моя жизнь остается моей и всегда останется, но, быть может, отчасти я смогу прожить ее для Уэстона, отдавая ему дань. Дань памяти.

Будь я королевой Викторией, а он – принцем Альбертом, я бы воздвигла его статую. Назвала бы каждую улицу в честь того, что он любил. Добилась бы, чтобы мир помнил его вместе со мной.

Но я не королева. И он не принц.

Мы просто Анна и Уэстон.

Может, и этого достаточно.

Вечером, вернувшись домой, я сажусь ужинать со своими. Съедаю весь ужин и предлагаю сыграть в «Яблоки к яблокам». Родители облегченно переглядываются, когда я хохочу над прилагательными и поддразниваю Дженни. А потом мы смотрим рождественский фильм и я сижу на диване рядом с сестрой.

Я живу. Улыбаюсь. Напоминаю себе, что скорби меня не поглотить и что мне еще предстоит работать и ловить звезды.

А когда опускается ночь и я остаюсь одна в своей комнате, то извлекаю дневник и пишу.

О Уэстоне.

О себе.

Обо всем, чем он был и мог бы стать, обо всем, чем стану я.

На середине записи у меня начинают слипаться глаза и ручка выпадает из пальцев. Но времени еще полно. Я допишу потом, потому что это мое главное дело.

«Одно небо», – шепчу я, засыпая, но медлю еще миг-другой, прежде чем уплыть на волнах сна – а вдруг услышу отклик?

Я буду играть свою партию, пока не услышу его.

Я узнала, как любить Уэстона, когда мне было всего семь, за десять долгих лет до дуэтов и одиннадцатого класса. Узнала в зоомагазине, где стоял террариум, а у его обитателей не было ног, возможности обниматься и, если верить Библии, каких-либо моральных принципов.

Папа отошел в сторону и подтолкнул меня вперед, когда продавец извлек из террариума змею.

– Смелее, Анна, – сказал папа. – Все хорошо.

Мне так не казалось, но я хотела, чтобы папа мной гордился, сжимал мои плечи и называл своей маленькой храброй искоркой. Так что я протянула дрожащие руки к змее.

И, когда змейку положили мне на ладони, она с любопытством оплела мои пальцы, а язычок у нее так и мелькал, то высовывался, то прятался. Я не могла оторвать взгляда от крошечных черных чешуек и тоненьких бирюзовых полосок, обвивавших змеиное тельце точно подвязки, в честь которых и назвали эту змею.

Змея была совсем как ручная. Я поднесла ее к самым глазам и сказала:

– Я люблю тебя, дружок.

А когда пришла пора уходить, я расплакалась.

Через неделю мы навестили зоомагазин снова, потому что я извела папу своим нытьем. Продавец снова положил мне в ладони черную змейку с бирюзовыми полосками.

– Это не она, – заявила я.

Продавец не растерялся:

– Деточка, да они все одинаковые.

Но змея была другая, совсем. Я знала, что никогда не перестану думать о своем потерянном друге.

Я возвращаюсь домой с последнего футбольного матча выпускного класса. Время позднее. Весь дом уже спит – и мама, и папа, и Дженни. Быстро принимаю душ, растягиваюсь на кровати и смотрю в потолок. Считаю звезды. Прошу у них помочь мне уснуть.

Жаль, что не написать сообщение Уэстону; этот порыв не угас во мне до сих пор. Жаль, что не рассказать ему, как наша футбольная команда выиграла чемпионат штата или как Рацио прилетел из своего колледжа на мой последний матч.

Но больше всего мне хочется рассказать Уэстону о том, как я в конце вечера убирала саксофон – убирала в последний раз после школьного футбольного матча – и какой невыносимо значительной и важной казалась мне эта минута. И мне еще подумалось, что у меня не возникло бы такого ощущения завершенности, будь Уэстон по-прежнему со мной.