Но мне, пожалуй, не хватает этих рыданий. Странно, правда? По крайней мере, они меня занимали. А теперь ощущение, будто я чего-то жду и не знаю, чего именно.
Я думала, может, я жду, пока кончится оркестровый сезон, но оказалось – нет. Когда мистер Брант раздал концертную музыку сезона, передав первую партию мелофона Рацио, а вторую – Дарину, я ничего не почувствовала. Никакого облегчения. Никакого горя. Ни-че-го.
Может, я просто переживала и ждала, пока школа вернется к обычной жизни и все перестанут на меня таращиться, но это произошло гораздо быстрее, чем я думала. Самодельные плакаты со шкафчиков поснимали. Буфетчица в столовой теперь принимала у меня мелочь за мороженое и уже не отмахивалась от денег со слезливой улыбкой. Учителя уже не отводили меня в сторонку и не говорили: «Не волнуйся насчет оценок» или «Просто делай что можешь». Терранс и Саманта наконец перестали разговаривать при мне шепотом, а раньше шептались, словно громкие голоса могли каким-то образом оскорбить мои нежные чувства.
Теперь мне иногда кажется, что лишь Рацио и я помним, насколько иначе все было каких-то два месяца назад. Джонатан, правда, тоже мелькает на горизонте, когда не занят подготовкой документов для поступления в колледж и репетициями квартетов для весенних конкурсов. Но его глаза не полны тоски, как у Рацио, как у меня. Не настолько.
Рацио умудрился за это время стать постоянным гостем в нашем доме, чему мама с Дженни очень рады. Они осыпают его знаками внимания и угощениями, и мы все притворяемся, будто не замечаем зияющей пустоты рядом с ним – места, которое должен бы занимать Уэстон.
Я вовсе не удивляюсь, когда однажды холодным зимним днем в дверь стучат – и вот пожалуйста, на крыльце стоит Рацио, худой, укутанный как капуста, в вязаной шапочке и с каким-то подарком в обертке.
– Счастливого Рождества, – говорит он сквозь стеклянную дверь.
– На неделю раньше? – спрашиваю я, пока он вытирает ноги о коврик и пробирается в прихожую. – Ты разминулся с остальными. Они укатили в супермаркет.
– А ты не поехала? – светским тоном спрашивает он, но я знаю этот его взгляд. Испытующий. Вопрошающий. «Все ли с Анной в порядке?»
Пожимаю плечами:
– Настроения не было.
– Вот мне повезло, – говорит он. – Потому что я хотел вручить тебе это.
Подарок – плоский пакет, похоже, какая-то тоненькая папочка с бумагами. Обертка красная с золотом, неаккуратно заклеенная. Из-под многослойных рукавов Рацио выглядывает желтый каучуковый браслет с именем Уэстона и крошечной подвеской в виде валторны. Это у него вместо кожанки. Знак, что призрак еще с ним.
– Спасибо, – благодарю я. – Можно открыть прямо сейчас?
Рацио кивает:
– Но осторожно. Там бумага, так что не порви и не погни.
То, как он стоит, слегка склонив голову набок, и наблюдает, пока я нерешительно отколупываю липкую ленту, чем-то пронзительно напоминает мне Уэстона.
Но, открыв пакет, я забываю обо этом.
Забываю обо всем.
У меня в руках два листка нотной бумаги. На первом над нотами нацарапано «Крылья на двоих», а в правом верхнем углу печатными буквами – «Уэстон Райан».
Почерк я бы узнала даже в темноте.
Но плакать я начинаю лишь когда вижу подзаголовок названия: «Моей Анне».
– Это фортепианная пьеса, – говорит Рацио, пока я в онемении смотрю на ноты сквозь пелену слез. – Нашла его мама. Пьеса… неоконченная.
– Неважно. Я не… Ты сыграешь ее мне?
Рацио такой хороший, что, естественно, соглашается, и, хотя его дом ближе, отправляемся мы к Диане. Как-то неправильно играть эту пьесу не на инструменте Уэстона.
Его мама как раз вернулась из очередной командировки. На наш вопрос, можно ли приехать, она отвечает сообщением: «Я не дома, но приезжайте, ключ под ковриком».
Я быстренько пишу записку маме и папе, чтобы они знали, что за мной заехал Рацио, хватаю ключи – запереть дверь.
– Кожанка… – голос у Рацио дрожит. – Ты отвезешь ее обратно?
Так я и делаю – в машине бережно кладу куртку между нами.
По дороге на окраину мы говорим обо всем и ни о чем. В какой колледж Рацио подает документы, и как он хочет всю жизнь заниматься музыкой, и как все мои дневниковые записи теперь читаются иначе – они слишком мелкие или слишком отвлеченные, чтобы что-то для меня значить.
И о том, как для нас все и всегда будет вращаться вокруг Уэстона.
– Разве это не глупо? – спрашиваю я. – Ну, что я думаю, будто это навсегда, хотя его уже нет с нами?
Рацио качает головой.
– Я говорил тебе, что его дедушка сказал мне после похорон? После того, как я отыграл?
– Нет.
– Мы говорили о том, как играли с Уэстоном дуэтом. Потом его дедушка спросил, чем я думаю заняться дальше. Я сказал – хочу стать профессиональным пианистом и намерен над этим работать. А он говорит: «Замечательно. Но отныне ты будешь работать не только за себя. Ты должен работать и за Уэстона. Ловить за него звезды, потому что его нет рядом».
– Ловить за него звезды. Хорошо звучит, – говорю я.
Вот бы знать, а дедушке Уэстона известно про ту звездочку, которую я положила в гроб?