Может, это он, может, так Уэстон сумел оповестить меня, что где-то в нашем ли мире, в загробном ли он все еще рядом?
Пусть я и не узнаю наверняка – да будет так.
И вот концертный номер окончен, и мы маршируем ритмичную, пружинистую концовку. Рацио – на своем подиуме тамбурмажора, взгляд – сосредоточенный, руки летают, отбивая ритм, в нужное мгновение опускаясь так, словно он одной лишь силой движений способен задать ритм музыке. Терранс и Саманта секунда в секунду перестраиваются вокруг меня, наши каблуки слаженно отбивают ритм, словно мы один человек, наши саксофоны ведут мелодию вместе с флейтами и кларнетами и передают ее обратно медным духовым.
И когда музыка наконец умолкает, когда последнее стаккато уносится в небо, повисает долгая тишина, намеренная пауза – мы не хотим, чтобы выступление закончилось без какого-либо признания, без осознания, что все это было не только ради нас, или ради конкурса, или даже ради музыки. Я решаю, что все это устроил Рацио, но тут вперед выходит мистер Брант с кивером в руке и Рацио отдает нам сигнал промаршировать с поля и выстроиться в линию для выхода со стадиона, а сам марширует с кивером параллельно с нами, но в другом направлении.
Поравнявшись со мной, он негромко командует: «Кругом!» – и я подчиняюсь и марширую рядом с ним, а он несет кивер. Потом он отдает такую же команду Джонатану, и дальше мы чеканим шаг втроем против движущихся линий – три рифа, разбивающие волны оркестрантов. Когда мы останавливаемся, чтобы поставить кивер на пятидесятиярдовую линию, наш оркестр уже покинул поле и выстроился ровными рядами вдоль боковой линии. Я вижу, как двое ребят обнажают головы.
А на трибунах все встают и тоже замирают неподвижно, отдавая дань памяти Уэстону.
Не знаю, сколько нам еще так стоять втроем, но тут-то все и начинается.
Первой взбирается на скамью девчонка-тамбурмажор «Блума». На нее обращаются все взгляды, и форменный тамбурмажорский плащ развевается у нее за спиной.
– «Блум»! Смир-но!
Оркестранты Блума синхронно щелкают каблуками и треугольником складывают руки перед лицом. Тамбурмажор делает резкий, отточенный поворот кругом, встает лицом к полю и застывает, сложив руки за спиной и вскинув подбородок.
Остальные оркестры, которые видят все это с трибун, повторяют то же самое. По трибунам прокатывается неровная волна – тамбурмажоры и капельмейстеры отдают команды своим оркестрам, а Рацио, Джонатан и я стоим потрясенные около сиротливого кивера, плюмаж которого мягко колышется на ветру.
Родители, зрители, а может, и жюри – судя по овациям, доносящимся из динамиков, – тоже встают. Безмолвные свидетели происходящего.
– Ох, он был бы в восторге, – тихонько говорит нам Джонатан, и Рацио отвечает приглушенным смешком.
– Может, и к лучшему, что его тут нет и он это не видит, – также негромко говорю я. – Раздулся бы от гордости и не влез в кивер.
– Да он бы и в автобус не влез, чего там, – подхватывает Рацио.
Оркестры все еще стоят по стойке смирно, когда я поднимаю кивер и наша тройка маршевым шагом удаляется с поля.
На стадионе царит почти полная тишина. Но недолго.
Потом на поле выходит следующий оркестр.
На трибунах снова слышится болтовня, скрипят сиденья, публика жует еду из киосков.
А потом раздаются громкие вопли: «Энфилд» занял второе место и мы прошли на районный конкурс на следующей неделе. Мне бы радоваться, или грустить, или что угодно, но я ощущаю лишь удовлетворенную пустоту.
Не то чтобы неприятную. По дороге домой Энди занимает место у окна и засыпает у меня на плече. Пусть спит.
Наступили рождественские каникулы. С конкурса прошел месяц и еще неделя. Боль в груди не столько ослабела, сколько стала привычной частью жизни. Только что я развешивала футболки в шкафу или жевала рождественскую шоколадку, а через минуту уже плачу.
Но так происходит не всегда. В основном я вполне управляюсь по дому или перекусываю безо всяких рыданий, однако, если уж наворачиваются слезы, они меня больше не пугают.
По крайней мере, я знаю, что они закончатся.
Потому что в те первые недели я сомневалась, закончатся ли они когда-нибудь вообще.
Однажды поздно вечером, когда я лежала в кровати и звезды на потолке уже погасли, я вдруг разрыдалась так безудержно, что не могла остановиться.
Но в тот раз было понятнее, почему.
Потому что оркестр «Энфилдские смельчаки» на районный уровень прошел, а вот до конкурса штата не дотянул – занял на одно место ниже. В тот день по дороге домой в автобусе никаких спевок не было. Только иногда кто-нибудь шмыгал носом.
Но для меня все это уже было не так важно – что мы не прошли на конкурс штата.
Я просто хотела вернуться домой. Лежать под звездами, зарывшись в гнездо из одеял, и подушек, и куртки Уэстона. Мне не придется ехать в Сан-Антонио и исполнять еще один дуэт с паузами.
Но когда я добралась в тот вечер до дома и залезла в постель, то утонула в слезах – я подумала: а если Уэстон, где бы он ни был, сейчас разочарован во мне, потому что мне все равно, я не переживаю поражение, я не старалась сильнее?
Больше я так не рыдала.