Вокруг то и дело вспыхивали драки – рабочих, техников, книжников и воинов можно было отличить только по качеству защитного снаряжения. У Зени не было ничего надежнее кожаного костюма. И ничего опаснее метательных ножей. Она неслась куда глаза глядят не раздумывая. Маячок буквально волок ее вперед, такой горячий, что она опасалась, как бы не осталось ожога.
Вот и лаборатории: трехэтажное здание из стекла и металла. Из окон на верхнем этаже сыпались стрелы. Одна из них попала в крылатую, но та обломила торчавшее из руки древко и продолжила путь. Крылатых было четверо, нет, пятеро, и каждый держал в руках тлеющий зеленый шар – зажигательную бомбу, заполненную шрапнелью и летучим маслом, которое не залить водой.
Развернувшись ногами вперед, крылатые сапогами выбили ставни и отбросили назад тех, кто за ними прятался; швырнули бомбы в проломы, а сами взмыли обратно в небо.
Взрыв окатил улицу жаром и стеклянной пылью. Мир содрогнулся от грохота шрапнели внутри, металлические ставни выгнулись наружу, словно крышки испорченных консервов. Крики вверху, крики внизу, все они сливались в хоровой стон погибающего округа.
И маячок у Зени в руке погас.
Впоследствии увиденное возвращалось только вспышками, короткими и болезненными образами, которые она заглушала отрицанием, отвлечением и наркотиками. Она вспоминала…
Как голыми, кровоточащими руками раздирала оконные ставни у самой земли.
Как бежала по темному зданию этаж за этажом.
Как выкрикивала их имена, пока собственный голос не начал казаться чужим. Сваленные кучей тела…
Как, шатаясь, выходила на болезненно яркий солнечный свет. Как выбиралась из Квазера. Как рыдала посреди улицы.
Раздробленные, страшные, полустертые воспоминания с массой лакун. Много часов и дней Зеня сдерживала мехалиновый откат. Теперь ее трясло. Глаза почти не глядели, но она все равно шла по собственным следам, словно маячок звал ее обратно в Паву.
Скорее всего, ее не пустят. Скорее всего, она скончается в корчах перед главными воротами, а ее пятерка и все их соседи заберутся на стену, чтобы хорошенько рассмотреть предателя Паву Земолай. Милар Земолай.
Но Зеня все равно бежала домой, потому что не знала, что еще делать.
Позже она не помнила, как попала обратно на полигон, только сам факт. До ворот она добралась, но там обнаружила, что больше не в силах сделать ни шагу. Она отчаянно озиралась в надежде, что кто-нибудь, кто угодно, ее найдет. Когда дежурный вышел проверить документы, она уже даже говорить не могла, но он с одного взгляда понял, что с ней творится.
Дежурный вызвал помощь – смазанные слова в гуле ветра. Зеня осела на землю. Она чувствовала, как ее берут за руки и за ноги. Улавливала отдельные слова – «ломка», «берсерк» и «карантин», – каждое из которых звучало с большей настойчивостью, чем предыдущее. Затем темное, узкое пространство, топот шагов, грозящий расколоть голову пополам.
Зеню засунули в карантинную клетку. Она свернулась калачиком на полу: горячо – холодно. Горячо – холодно. Ночью она взбесилась.
Когда дверь клетки распахнулась, Зеня была измученная, мокрая от пота, голодная – но в ясном сознании. Водайя опустилась на колени рядом с ней, бескрылая. Ее силуэт вырисовывался на фоне проникавшего из коридора слабого света ожившей иконой. Зеня попыталась сесть, но сил не хватило.
– Ш-ш-ш… иди сюда, – мягко сказала Водайя и притянула Зеню к себе на колени, баюкая ее голову в ладонях, окутывая теплым запахом кожи и пыли.
Сквозь стучащие зубы Зеня выдохнула самое страшное: они погибли, они мертвы, она пыталась их вытащить, но они не слушали, и теперь они мертвы.
Водайя была вся сочувствие и утешение, исповедница и отпущение грехов. Она укачивала Зеню, пока та плакала, а затем наклонилась, поцеловала в лоб и сказала:
– Мы справимся с этим, Земолай. Мы справимся. Держись меня, и я никогда тебя не оставлю.
Страшные были времена. Горе превратило нас в животных.
Истина заключается в том, что мы были готовы на все, лишь бы они снова нас захотели.
Меха Водайя шагала через двор, и ее гневный взгляд парализовал Земолай, буквально пригвоздил к месту.
И, ах, крылатый Митриос. Такой молодой и сильный. Он так долго смотрел на Земолай снизу вверх, и чем она отплатила ему – ревностью? Детской обидой? Теперь в его движениях читалась яростная убежденность. Это был не просто гнев – это было рвение. Бешеное желание проявить себя. И ликование, что представилась возможность сделать это в присутствии его кумира.
Чувство, знакомое Земолай слишком хорошо.
– Давай! Ну! – кричал Тимьян.
