Бригада вошла в Каховку в два часа ночи. Ревели моторы тяжёлых танков, лязгали гусеницы, тряслась под ногами земля. Сверкая фарами, колонна спустилась к станции. Она была длинная, как змея. Машин было столько, что мне и моим товарищам казалось, будто никакая это не рейдовая бригада, а целый танковый корпус. Но вот мимо нас прокатились последние броневики на восьми огромных колесах. И степь снова стала тёмной и пустынной, зато на станции поднялась суета. Первыми и весьма ошеломившими нас новостями стали известия о контрнаступлениях под Москвой и в Крыму. Немцам не только не удалось взять Москву, как врал жирный оберст Редель, но они там потерпели сокрушительное поражение и отброшены на 200-300 километров. Под Ржевом окружена 9-я армия Моделя, и ей, наверное, из этого капкана уже не вырваться. А тут, совсем рядом, в Крыму, разгромлена и полностью уничтожена 11-я армия Манштейна. И та канонада, что мы слышали вчера днём, оказалась разгромом танковой группы Гудериана, которая выгружалась в Каховке всю последнюю неделю. Майор Рагуленко с усмешкой рассказал мне про глупых немцев, что попёрли на "консервных банках" против "настоящих танков". Потом я увидел входящие в Каховку "настоящие танки", и мне даже немного стало жаль немцев. Широкие приплюснутые боевые машины с длинноствольными пушками большого калибра были, подобно древнерусским витязям, одеты в чешуйчатую броню. Правда, и КВ, и Т-34 тоже выглядели весьма солидно и уверенно в своей зимней пятнистой окраске. Это сколько же техники нагнали! Причём вся или трофейная, или вообще ранее неизвестная. Может американская? Из наших машин я видел только танки, те самые КВ и Т-34.
Теперь я снова лейтенант и снова командир, правда, не взвода сорокопяток, а батареи германских 75-мм полевых пушек. Есть ещё лёгкие 105-мм гаубицы, но к ним подыскали другого лейтенанта-артиллериста, который до плена имел дело с нашими 122-мм гаубицами. Командиров среди пленных оказалось мало, так что в пехоте сержанты командуют взводами, а кое-где и ротами. Но для начала всех нас, бывших пленных, собрали у здания вокзала. Нет, не всех сразу, собирали повагонно. Сразу всех собрать было просто невозможно, ведь было нас две-три тысячи. Из тех, кто попал в окружение под Мелитополем в октябре. Заводили в здание вокзала в один заход человек по десять. Внутри, несмотря на глухую ночь, всё работало как хорошо отлаженная машина. Худые, чем-то похожие внешне на нас санитарки из бригадного медсанбата стригли нас наголо, брили, выдавали каждому большую кружку остро пахнущей лекарством сладкой воды. Потом я узнал, что их самих вот так же освободили из лагеря военнопленных под Бахчисараем десять дней назад. Потом короткая, буквально два слова, беседа с особистом бригады. Майор госбезопасности скользнул по мне невидящим, безразличным взглядом, и только попросил надеть на указательный палец что-то вроде напёрстка с выходящим из него тонким проводком. Потом задал несколько вопросов, посмотрел на человека, который сидел рядом с ним с небольшим ящичком, тот кивнул... И всё, я свободен. Секретарь внёс мои данные в большой гроссбух и попросил пройти дальше, получить оружие и назначение. А вот человека, который был в очереди сразу передо мной, отвели в отдельную комнату. Не знаю, что с ним стало, но больше мы его уже не видели.
Бригада встала у нас на двенадцать часов, как раз до следующей темноты. Их механики тут же полезли в моторы, а генерал-майор Бережной собрал всех освобождённых из плена командиров. Разговор был недолгим. Наша задача – держать станцию и небольшое предмостное укрепление на правом берегу Днепра. В тылах у немцев практически пусто, так что серьёзными силами они нас атаковать не смогут. Командир нашего сводного отряда капитан Железнов получил от генерала рацию, по которой, в крайнем случае, можно было вызвать авиационную поддержку. О нашей авиации, которая буквально две недели назад внезапно начала свирепствовать в небе над Южным фронтом, мы знали из рассказов конвоиров. Именно от этих ударов с воздуха немцы и прикрыли станцию живым щитом из пленных. Теперь они пожалеют об этом. Чтобы ещё раз не попасть в немецкий ад, каждый из наших бойцов будет драться насмерть.
Оберста Ределя повесили в полдень. За водокачкой, где были сложены покрытые ледяной коркой обнажённые тела наших товарищей, умерших от голода и болезней, расстрелянных, повешенных, насмерть забитых охраной, под водяной трубой уже стоял один из немецких грузовиков с откинутыми бортами. К трубе была привязана веревка с петлёй, болтающейся над кузовом. Там же, в кузове, стоял связанный оберст Рудель и два сержанта-осназовца.
