— Полагаю, в случае разбирательства, этот эпизод можно квалифицировать как… как действие под давлением… как принуждение… — он размышлял. Непроизвольно поправил рубашку над поясом, где вытарчивала рукоятка пистолета.
— Ага-ага. Как «крайнюю необходимость», гы! — хихикнул староста, — Дурак ты, Веня, хоть и юрист. Коллегию присяжных перед собой видишь? Нет? Не будет больше присяжных. Мы теперь сами себе и суд, и присяжные. Хочешь вон, Громосеева, как приедет, спроси. Все, так сказать, полномочия. У него. Судить и миловать. Официально. Как у модератора ранее на каком-нибудь ресурсе, хы! Ну и… чо-то давно его не видно! Зовём, звоним… ну, будем считать, что часть его полномочий мы временно у него позаимствовали. Для пользы дела. И «забанили» этого субъекта! Он не узнает, а стало быть и в претензии не будет. И эта… ерунду всякую не думай. Я ведь знаю, знаю твои адвокатские мысли-то. Что — пострелять тут нас, и вообще никто не узнает?.. Эх, Веня… Глупости. С нами ты теперь. С нами. Насовсем.
Юрист не отвечал, но и не уходил.
— Ну чо, дорежешь его?
— Н-нет…
— А, ну смотри, как знаешь. Погодь нас, сейчас мы… Подожди вон. С Мэгги, за домом. Сейчас мы, с Витькой…
Рома уже почти не дышал; только время от времени в груди что-то всхрапывало, грудь судорожно поднималась, и потом медленно, короткими толчками опускалась. Глаза у него были теперь зажмурены, на лице написано страдание.
Хронов уже обыскал его; разрезав пряжку, стащил с его талии широкий матерчатый, весь теперь измазанный кровью, и в одном месте даже пробитый пулей, пояс со множеством кармашков.
— Гляди, это… Борис Андреич! Как ты и говорил — золото! Вы, то есть.
— Ну так… — староста принял у него из рук тяжёленький пояс, взвесил его на руке, довольно улыбнулся.
— Хы, не помогло от пули-та! — Витька ткнул пальцем в окровавленную дырку.
— …это хорошо, это хорошо! Куда ж по нынешним временам атаману да без золотого запасу! А здесь много! Богатый Буратина. Был. Только дурак. Пистолет взял? — староста достал из кармана полиэтиленовый чёрный пакет, и сунул туда пояс, повесил пакет себе на предплечье.
— У меня! — Хронов с готовностью хлопнул себя по боку.
— Пусть у тебя и будет. Не свети только без необходимости. Ещё что было у него?
— Не. Пояс только! — Хронов, конечно же, умолчал о стопочке новеньких стодолларовых купюр, изъятых незаметно им у умирающего в свою пользу, как и о золотой цепочке «с гимнастом», и о золотой же печатке с пальца.
— Ну, давай тогда. В тот погреб. Бери за ту ногу, я за эту возьму.
— Хрипит ещё.
— Да пускай. Ну, взяли.
Подтащили к обвалившемуся погребу, столкнули в дыру. Пока Хронов в ту же дыру кидал обломки гнилых досок и всякий хлам, стоявший рядом Артист выдал эпитафию на смерть Мувского предпринимателя, только что «передавшего» ему свой «золотой запас»:
— Дурак был и сластолюбец. И ИДЕИ в жизни не имел, кроме как грести под себя. За что и подох. Туда ему и дорога.
Когда все вчетвером выходили с участка, на улице их, как оказалось, ждал журналист Муйский. Как всегда, с потёртым портфелем, в котором он носил обрез Биннельки, он настороженно озирался в наступающих сумерках.
— И ты здесь… — проворчал юрист.
— Нашумели… — не глядя на юриста, обратился к старосте журналист и политтехнолог, — Борис Андреич! Нашумели, говорю. Выстрелы, небось, вся деревня слышала. После тех… мотоциклистов, так сразу все на ушах будут!
— А и плевать! — безмятежно отозвался тот, — Больше бояться будут по вечерам из домов выходить. Нечего тут шастать! Будут спрашивать… Ви-ить! Скажешь, что с патрулём дружины обходил деревню, и в этом районе некие личности пальнули в тебя. Издаля, типа, потому ты в ответ и не стрелял. И на авторитет сработает, — охраняешь ихний покой, — и на испуг, — нечего тут шастать, мало ли что!
— А если…
— А никаких «если»! Усвой: мы теперь тут власть, мы! Как мы сказали — так стало быть и было. Так и будет. Рома, значит… пропал. Не иначе уволокли с собой эти… гастеры!
— Не! — идя рядом, возразил Хронов, — Это его эти, Вовки кокнули. Точно говорю. Он же их квартирант был. У него с ними вечно какие-то тёрки были, Кристинка рассказывала. Как кошки с собакой.
— Может и так, может и так! — одобрительно покивал староста, — Пусти-ка такой слушок. Надо этих «вовок» того, — к ногтю! И этого — мента твоего, с покоцанной рожей, татарина! — обернулся он к насупленному юристу:
— И этого — старикана, бывшего директора лесхоза, ПётрИваныча. Всех их надо к ногтю! А то ишь — оппозиция, едри их!.. Не будет у нас никакой «оппозиции», всю изведём!
— Это хорошо, это правильно! — одобрительно покивал журналист, — Авторитаризм в смутные времена это первейшая вещь!
— Всех, сука, в подвалы покладём! — в порыве воскликнул Витька и потряс ружьём.
