Ну, «верность» Гришки, конечно, штука относительная; но сукин сын всегда будет помнить, кто его на его нынешнее место «подсадил»; и не просто подсадил, а толкал, двигал — «Иди, иди, сукин сын, делай карьеру, лишенец; не вечно тебе в автослесарях да под Антоном ходить; давай, бери всё под себя, «если ты сильный и смелый — будет у тебя и красивый халат, и конь, и дорогая сбруя для коня», — так, кажется, излагал свою концепцию Абдулла в «Белом солнце пустыни»?.. Не забудет ведь Гришка, то есть Григорий Данилович, командир Отдельного СпецОтряда Региональной Администрации «Никон», тот момент, когда взбешённый раненый Громосеев чуть не порвал его на британский флаг, и только Борис Андреевич, а вернее, Дьявол — о чём Гришке знать необязательно, — переломил ситуацию…
Ну, благодарность вещь такая — недолгая, в этом Борис Андреевич не заблуждался, но кое-что — а именно тот страх, и то облегчение, испытанное Гришкой тогда, когда Антон «кончился», привяжут его к скромному Озерскому старосте крепче канатов. Как повязывает взаимная тёмная тайна, совместно совершенное убийство уголовников-подельников. Неее, теперь Гришка — ни-ку-да!
Приехавший «с инспекцией» «комиссар из центра», хер его знает как его зовут, Роман, кажется; представился он как «Хотон» — типа «боевой позывной у него такой», — оказался мужчиной нормальным и сговорчивым. Это большая удача в первую очередь для него, что он оказался и нормальным, и сговорчивым, ибо рассматривалось как вариант и положить его туда… где один Рома уже лежит, в обвалившемся погребе брошенного дома на краю села. Да, двум Ромам там было бы не скучно, хе-хе! — так, с элементом чёрного юмора, думал Борис Андреевич, обсуждая с Гришкой прибытие нового начальства, пока его бойцы отконвоировали прибывших в дом к Валерьевне, на покушать и отдохнуть с дороги.
Тот всё рвался «к делу!», и с дороги-то он «не устал», и кушать «не хочет», а «постройте ему личный состав, он произведёт осмотр и речь скажет!» Ещё возмущение выражал длительным задержанием на дороге, мудак…
Встречаться с ним пока Гришка, по совету БорисАндреича, сразу не стал, только передал через порученца, что тут построения устраивает только он, и только когда он считает нужным; а если приехавшему так нужен «смотр строя и песни» — то пионерлагеря давно кончились, и если он… В общем, чего там Савельев ещё от себя добавил — а по матерным выражениям Гришки, который только-только тогда стал отходить от стресса, он понял что можно не стесняться и ввернуть приезжему пентюху и «от себя», — но тот послушно, как овечка, вместе с сопровождавшим его уголовного вида мужичком потопал под конвоем к Валерьевне. И сидел там, не рыпался, ожидая пока позовут; а Гришка ещё караул поставил с приказом валить его без разговоров, если начнёт выкобениваться или, тем паче, надумает удрать.
Разговаривать с ним наметили на следующий день, как с Громосеевым закончат.
К вечеру нарисовались оба пропавших было «соратника» — Мундель и адвокат Веня. Сообразили, суки, что порешал как-то вопрос староста с прибывшим Громосеевым, как-то уладил; но как «уладил» — не ожидали они ни в малейшей степени. Обдристались, можно сказать, когда узнали, что вопрос был решён самым радикальным способом; хотя следов расправы почти что уже и не было; сам Громосеев, завёрнутый в плащ-палатку, лежал в кабинетике за столом, а кровь с пола горячей водой почти что начисто смыли…
Борис Андреевич ласково обсказал «соратничкам» диспозицию; и объявил, что если они, суки трусливые, сейчас прямо во-первых не придумают нормальную версию произошедшего, во-вторых если не примут, уроды, самое живое участие в разматывании произошедшего же, то он их… и красноречиво кивнул на дверь кабинета-покойницкой и похлопал по торчащему за поясом пистолету.
«Сукины дети», въехав в происходящее, с ходу выдали аж не одну, а три версии инцидента. Первая — для толпы, для села, — что господин Громосеев случайно, эта, застрелился, чистя своё личное оружие.
Ни одна падла деревенская, конечно же, как объяснил «политтехнолог», в это не поверит; но сама версия «гладкая», как раз «для пипла». Не поверят — но схавают. Так положено, типа, давать «версию в народ»; так всегда делают в политике; а уж сам болезный из окна выпрыгнул, тридцать раз ткнул в себя ножичком, или покончил с собой десятком выстрелов в голову — это дело девятое. Будет о чём на кухнях пошептаться — и пусть.
Вторая версия — для бойцов гришкиного отряда. Что Громосеев внезапно сдвинулся. Ну… бывает. Типа такое «боевое помешательство»; оно, грят, не только в бою или под обстрелом случается, но и в глубоком тылу, когда сама атмосфера давит. А что сам Антон последние недели ходил туча тучей, на бойцах срывался — как-то не вязалось у него происходящее с тем идеальным миром, какой он себе нарисовал; что депрессняк у него был — это и так все видели. Ну и… сорвался. С психу кинулся на Гришку, ну и… пришлось его. Такого кабана ведь не свяжешь! Только вы, пацаны — ни-ко-му! Мы ж побратимы все, а Антон нормальный мужик был — чтоб без этого… без шу-шу-шу!
