Нипс лежал там, где его оставил Герцил, на ковре между Джорлом и Сьюзит. Все трое храпели. Не было и следа повреждений от пожара. Пазел почувствовал поразительную привязанность к знакомой комнате, куда еще не входил ни один враг. Она становилась домом.
Он продолжил спускаться. Жилая палуба, нижняя, спасательная. Там он заметил по меньшей мере пятьдесят икшелей, бегущих к грузовому люку, волоча за собой пару колесных блоков и длинную веревку. Он снова закричал, но на этот раз не ожидал ответа.
Его блуждания привели его в конце концов на гауптвахту. Наружная дверь была разбита крысами, но клетки внутри остались нетронутыми. Несколько железных прутьев были окровавлены и слегка погнуты, но ни один не поддался. В первой камере спал капитан Магритт. Пазел надеялся, что Магритт заснул до вторжения крыс. Невыносимо было думать о том, через что пришлось бы пройти этому человеку, если бы он еще не спал.
В следующей камере на потолке отсутствовала небольшая панель, а отверстие вело в какую-то тусклую каюту на нижней. Путь побега Герцила. Он использовал его вовремя, чтобы спасти жизнь Таши, а возможно, и Пазела. Но он не сумел спасти женщину, которую любил.
Пазел заглянул в третью камеру и вскрикнул от неожиданной радости:
— Фелтруп!
И, действительно, там лежал Фелтруп: огромный, мутировавший, спящий. Пазел не мог ни дотянуться до него, ни открыть решетку.
Когда запах стал для него невыносимым, Пазел потащился обратно на верхнюю палубу. Испуганный, изумленный, но бессильный, он вернулся к тому месту, где они с Ташей спали. Что было более странным — вид его собственного тела или тот факт, что он принимал его, что он мог созерцать его как нечто отдельное от себя и не сойти с ума?
— Да, Пазел, — произнес голос у него за спиной. — Ты просто учишься. Хотя временами этот процесс кажется безумием, действительно.
Пазел знал этот голос. Но удивление было хорошей вещью, радостной вещью, и он помедлил мгновение, чтобы насладиться им.
— Рамачни, — сказал он вслух, — ты не представляешь, как сильно я по тебе скучал.
Он обернулся: черная норка стояла в нескольких ярдах от него, рядом со спящим Фиффенгуртом. Маг был еще меньше, чем помнил Пазел, хрупкое животное, которое он мог бы поднять одной рукой. Рамачни посмотрел на Пазела с нарочитой невозмутимостью монаха. Пазел подошел к нему и опустился на колени:
— Я не сумасшедший, и я не мертв. Это я могу сказать точно.
Рамачни показал свои зубы — именно так он улыбался.
— Ты действительно вернулся? — спросил Пазел. — Вернулся, чтобы остаться?
— Нет, — сказал Рамачни. — На самом деле ты бы мог сказать, что я жульничаю. Когда я научил тебя Мастер-Словам — ты великолепно выбираешь моменты их употребления, парень, поздравляю, — я обрел способность точно знать, когда ты их произносишь, и наблюдать за тобой после. И я наблюдаю: больше ничего. Но поскольку ты буквально засыпал, пока говорил, я смог превратить это наблюдение в путешествие и встретиться с тобой здесь, во сне. Еще лучше то, что ты не связан, как Фелтруп, никаким заклинанием, стирающим сны. У тебя не должно возникнуть проблем с запоминанием этого разговора.
— Кто наложил заклинание на Фелтрупа? Арунис?
Рамачни кивнул:
— Он напал на нашего друга и мучил его во сне в течение нескольких месяцев. Я положил этому конец, но я не могу снять заклинание забвения, пока не вернусь во плоти.
— Плоть! — сказал Пазел, и его голос внезапно изменился, наполнившись отвращением. Он невольно вздрогнул. — Я только что кое-что вспомнил. Я почти заснул на этой палубе, Рамачни, но проснулся, когда подумал о Мастер-Слове. И, как только я его произнес, я увидел что-то в небе. Это было похоже на черное облако, но более густое, почти плотное. И оно дрожало, как... мясо, как ужасная живая плоть. Самая уродливая вещь, которую я когда-либо видел.
Рамачни одарил его долгим, молчаливым взглядом — испуганным взглядом, сказал бы Пазел, если бы такое было возможно. Наконец Рамачни глубоко вздохнул и сказал:
— Ты видел Агорот Асру́, Рой Ночи. Мне жаль, что тебе пришлось его увидеть. По крайней мере, твой взгляд был коротким.
— Что это за Рой? — спросил Пазел. — Арунис кричал о нем на Ребре Дхолы. Я никогда раньше о нем не слышал.
— И больше не услышишь, если повезет. Рой Ночи — это не только самое уродливое, что ты когда-либо видел, но и почти наверняка самое разрушительное. Мы называем его роем, потому что он может напоминать густое облако насекомых, и еще потому, что, оказавшись внутри него, живое существо испытывает боль, подобную десяти тысячам укусов. Он не принадлежит этому миру и находится в темных областях: земле смерти и соседних королевствах.
— Тогда почему я его увидел? Что он здесь делает?
