Крысы и правящее море полностью

Пазел наблюдал за приближением шлюпки. Доктор Чедфеллоу был мрачен, его лицо ожесточилось от неприязни, которую испытывали к нему практически все на «Чатранде». Но Арунис улыбался: улыбка триумфа, по крайней мере, так представлялось Пазелу. Мистер Ускинс просто выглядел испуганным.

Рядом с ними появился Нипс. Он посмотрел на посеревшего Пазела:

— Фелтрупу пришла в голову ужасная идея...

— Чатранд! Урлох-лех-ли! Эй, корабль Чатранд!

Это был крик с «Джистроллока»: офицер на ее фок-мачте приветствовал их в рупор. На грот-мачте «Чатранда» вахтенный офицер приложил руку к уху.

— Фелтруп прав, — сказал Пазел.

Дасту переводил взгляд с одного на другого:

— О чем вы говорите? И кто такой Фелтруп?

— Адмирал Куминзат просит чести служить капитану Роузу, адмиралу Исику и тем офицерам, которых вы выберете, — прогремел мзитрини. — Через час после захода солнца, на борту его флагманского корабля. Семь блюд и слоеное тесто, за которым последуют ликеры из Мангали.

На шлюпке Арунис откинул голову назад и рассмеялся.

— Кажется, меня сейчас стошнит, — сказал Нипс.

— Дочь солдата. — Пазел прижал кулаки ко лбу. — Дьявол его побери. Черт бы побрал этого человека.

Дасту был в растерянности:

— Кого, черт возьми, кого?

— Они скандируют ее имя, — сказал Нипс.

— Чье треклятое имя? — спросил Дасту. — Таши?

— Нет, — сказал Пазел. — Дочь другого солдата. Имя той девушки, которая все это время была у Сандора Отта в кармане. Девушки, на которой принц Фалмуркат только что женился. Паку́ Лападолмы.

Не говоря больше ни слова, он и Нипс повернулись и направились на корму. Всю ночь друзья сидели в каюте Исиков, заново сговариваясь, но чувствуя, что им поставили шах и мат. Всю ночь над Симджаллой взрывались фейерверки, золотые, зеленые и серебряные, а когда дул правильный ветер, они слышали пение, которое не кончилось на рассвете: Паку́, Паку́, Королева Мира!

Глава 5. ОТ РЕДАКТОРА: ПОЯСНЕНИЕ

Я спрошу вас очень прямо: было ли когда-нибудь что-нибудь более абсурдное, более причудливое, более лишенное вероятности и здравого смысла? Должен ли я, свидетель этих событий, записывать их здесь, в моем дворце книг, медитации и холодного несоленого супа? Должен ли я железным пером описывать дни, светлые и отвратительные, писать после полуночи под лампой, сжигающей слизь гигантского жука, смотреть, как птица, загипнотизированная движением капюшона кобры, на события, которые сформировали мою жизнь — их жизни — все жизни в этом невезучем Алифросе?

Заслуживаю ли я этой чести? Ни в коем случае. Я приглашаю читателя заметить, что я никогда не утверждал обратного. Так много смертей на «Чатранде», так много дней смертельной боли и отчаяния, так много форм принимало мужество — меч сквозь клыки огонь-тролля, гангренозная нога под пилой, война в пропахшей рассолом темноте трюма. Но есть и более фундаментальные вопросы. Кто убил? Кто воздержался от убийства? Кто защитил разум, самый хрупкий цветок, когда-либо раскрывавшийся в душе человека, от ливня насилия и мести?

Не я. Не этот бедный редактор, которому ангелы на время одалживают их зрение. Я читаю, я пишу, я пью свой суп из пещерных креветок и вкладываю свою энергию в задачу, для которой, я знаю, непригоден. Ничего другого я не могу предложить истории. Ничего другого я не желаю для себя.

Мне показалось важным прояснить этот вопрос. Теперь мы можем продолжать.

Глава 6. БЕСЕДА ПРИ СВЕТЕ СВЕЧИ

7 тиала 941

Лошади были сильными, и кучер безжалостно хлестал их кнутом, так что карета, взмывая и дребезжа, летела по мощеным улицам. Эберзам Исик прислонился спиной к стене и пинал дверцу до тех пор, пока его босые ноги не начали кровоточить. Дверца выдержала. Он кричал, но никто не ответил на его крики.

Вскоре голоса на улице начали затихать, как будто они оставляли центр города позади. Камень под лошадиными копытами перешел в дерево: они пересекали мост. Он попытался вспомнить болтовню короля — где протекает река, сколько переправ. Исик даже не мог вспомнить ее название. Затем наступила темнота. Туннель, крик кучера, эхом разносящийся по всей длине, грохот закрывающихся за ними железных ворот.

Дверца кареты открылась. Исик выглянул в большое каменное помещение. Свет был тусклым; липкий воздух напоминал недра трюма. Перед ним стояло трое молодых людей. Они были аккуратно, но не элегантно одеты и, по-видимому, безоружны. Поклонившись, они извинились за тяжелую поездку. Но Исик, увидев их, узнал и военные манеры, и военные глаза. Эти люди наблюдали за его руками, когда он неуклюже спускался на землю.

— Вы арквали, — сказал он.