Пазелу было все равно, что написано на пергаменте. Все, что исходило от руки Чедфеллоу, было ложью. Но в голосе Нипса было что-то странное. Он встал за спиной Нипса и прочитал через его плечо.
Пазел схватил обрывки пергамента. Внезапно все остальное перестало иметь значение.
— Это было написано в халаре — прошлой весной, — лихорадочно соображал Пазел. — За два месяца до того, как мы отплыли. Он все это время носил с собой эту треклятую штуку!
Нипс подобрал последние клочки.
— Здесь есть еще один список, — сказал он, — с именами мзитрини, или я собака! Пазел, ты понимаешь, что это такое?
Пазел непонимающе посмотрел на него. Затем он внезапно бросился бежать за Чедфеллоу.
— Игнус! Игнус!
Он промчался по верхней орудийной палубе мимо группы турахов, азартно делавших ставки на матч по борьбе на руках. Они видели, как доктор промчался по отсеку, «дымясь, как фумарола», по их словам. Но когда Пазел выскочил через переднюю дверь, его нигде не было видно.
Пазел зашел в операционную, в лазарет и в собственную каюту доктора. Он поднялся обратно на верхнюю палубу и прошелся вдоль корабля. Никто не видел Чедфеллоу. Побежденный, Пазел направился обратно в каюту.
Вокруг него на корабле царило безумие. Ярд за ярдом поднимались якоря, прикрепленные к ним тридцатидюймовые канаты, зеленые и скользкие, втягивались через клюзы, команды матросов сматывали их в кольца, поднимавшиеся над их головами неровными стенами.
Однако сердце Пазела билось еще безумнее. Чедфеллоу участвовал в обмене пленными с мзитрини, мать и Неда были в списке. Очевидно, доктор все еще любил мать Пазела. И впервые после вторжения Ормаэла Пазел почувствовал, что недооценил этого человека. По крайней мере, в одном отношении они разделили одну и ту же потерю.
Нипс, к большому удивлению Пазела, все еще стоял в центре пересекающихся проходов, в двадцати футах от двери Таши. Он повернулся к Пазелу, широко раскрыв глаза:
— Ты не поверишь в это, приятель.
Он поднял оба кулака над головой и с силой опустил их вниз. Точно в центре прохода они остановились как вкопанные, без единого звука. Он растопырил и напряг пальцы, как будто пытался толкнуть тяжелый ящик. Он выглядел как мим в пантомиме.
— Это Арунис, — прошептал Нипс. — Он уже нашел способ отплатить нам.
Пазел почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он остановился рядом с Нипсом и осторожно протянул руку.
Ничего. Его пальцы вообще не встретили сопротивления. Он шагнул вперед, затем обвиняюще оглянулся на Нипса.
— Может, ты перестанешь валять дурака? — рявкнул он.
— Валять дурака? — Нипс снова наклонился, но на этот раз под невозможно крутым углом — лицо вперед, щека прижата к разреженному воздуху. Да, правда: они стояли по разные стороны невидимой стены.
— Стена полностью перекрывает проход, — сказал Нипс. — От левого борта до правого, от корпуса до корпуса. Вся каюта Исиков огорожена. Как и старая каюта Паку́, и тот закуток, куда она запихала свадебные подарки, и еще две каюты в конце коридора.
— Неудивительно, что Игнус был так зол, — сказал Пазел. — Но почему я могу пройти?
Позади Пазела дверь каюты приоткрылась, и оттуда выглянула Таша.
— Эй вы, два клоуна. Что с вами не так? — прошипела она. — Идите сюда!
В тот момент, когда она заговорила, Нипс с грохотом упал на палубу и витиевато выругался на соллочи. Но когда он встал и протянул руку, сомнений быть не могло: стена исчезла и для него.
Они заперли за собой дверь большой каюты (хотя внезапно почувствовали, что в этом нет необходимости).
Фиффенгурт ушел; Фелтруп читал обрывки письма квартирмейстера на обеденном столе. Когда мальчики рассказали им о невидимой стене, Таша побледнела. После долгого молчания она сказала:
— Я дала тебе возможность войти, а? Просто сказав тебе об этом.
— Похоже на то, — проворчал Нипс, потирая коленные чашечки.
