В один из дней октября Сапега с Лисовским задали своему воинству пир, напоили, а потом повели на приступ. Впереди себя толкало воинство щиты с окошками для стрельбы, лестницы и тарасы на колесах, осадные деревянные башни. Из лавры стреляли так метко, что нападавшие и до стен не дошли, побросали свои щиты да башни и разбежались. Троицкие бойцы хозяйство их на дрова разобрали.
А тем временем под крепость вели подкоп, чтоб взорвать стену у Пятницкой башни. О том показал пленный поляк. Чтоб справиться с подкопом, из лавры сделали вылазку тремя отрядами. Первый отбил устье подкопа. Крестьяне Шилов и Слота заложили в подкоп порох, но поджечь не успели, теснили гусары Сапеги. Слота с Шиловым остались в подкопе и взорвали его с собой.
Другие отряды загнали лисовщиков в Терентьеву рощу, а потом кинулись на Красную гору и погромили сапеговых пушкарей, захватив много пищалей, ружей, пороху, ядер, палашей и сабель.
И в другие дни осажденные донимали посполитых вылазками. Многие показали доблесть, а молоковский детина Суета, могучий, но в бою неумелый, однажды разозлился, что порвали ему саблей последний зипун, схватил за ноги шляхтича, кинул его в овраг, а потом, крутя бердышом, погнал остальных. В этой сумятице пострадал сам Лисовский, он получил рану в лицо.
Не однажды ходило на приступ самозванцево войско, всякие хитрости замышляло, пробовало воду от монастыря отвести, заморить защитников жаждой. Хоть того и не вышло, несладко пришлось осажденным. От недостатка еды и свежего питья пошли болезни. Каждый день уносил по десятку и больше людей. А в середине зимы навалился самый злой мор.
И в трапезной, и на полу храмов, по всем постройкам и монашеским кельям стонали недужные, раненые, ослабевшие люди. За ними ходили монахини, чем могли, помогали. Среди них любили особо одну. Как появлялась она в еще темный предсветный час, лица светлели, и меж собой говорили:
— Царевнушка наша пришла...
*
...Помыкалась она по монастырям. Через лето, как пал Самозванец, призвали ее на Москву, а там вслед за останками родителей и братца пришла в лавру. Монашествовать ее определили в Подсосенский женский монастырь, что стоял недалеко от Троице-Сергиева. И вот теперь оказалась тут, рядом с прахом ближних своих людей.
Давно обозначилось в ней умение ставить на ноги болезных. Еще в Горицах одними руками отваживала боль, заговаривать умела, и заговоры у нее были ласковые, внятные. В Горицах, а потом в Подсосенском собирала лечебные травы, и не по травникам-книгам, а по своему разумению, которое явилось невесть откуда, и каждая травка для нее словно видна стала насквозь, просилась будто побороться с тем или этим недугом. Из трав готовила навары, мази, а из цветов венки плела. Надетые на руку или голову, умеряли многие они болезни.
Монахини говорили:
— Тебе, царевнушка, бог силу дал. Станешь ты великой врачевницей.
Не прижилось за ней иноческое имя Ольга, так и звали ее царевной, а то и Ксенюшкой, Ксеней. Настасьица, которая два года с ней не расставалась, все кликала по-домашнему Аксей.
— Акся, смотри, какой стебелек забавный! Может, он от чего полечит.
— Всякая трава целебна,— отвечала она.— А этот для хриплого горла. Стриги да клади сюда.
— Ох, Акся, ты ясновидица. Это у тебя от муки взор прояснился. Ты все насквозь видишь. Скажи мне мою судьбу.
Настасьица превратилась в статную деву, писаную красавицу. Волосы, как с головы скинет, подушку хоть набивай. Она просилась постричься вместе с Ксенией, да та отговорила.
— Зачем тебе с молодых лет? Тебя удалец какой ждет.
Настасьица краснела.
— Не хочу удальца. С тобой по гроб жизни хочу.
Настасьицу определили служкой, но она ходила за Ксенией и с ней подолгу в келье жила, хоть настоятельница и бранилась. Царевне бывшей дозволяли много, она весь монастырь врачевала, а настоятельнице ломоту в пояснице сняла. Из ближних деревень к царевне лечиться ходили, даже в Белозеро кирилловский архимандрит звал глаза поправить. И она поправила, лучше стал видеть архимандрит.
Про шитье она не забыла. Долгими зимними вечерами сидела над пяльцами, верша тонкую свою работу. Жемчугов да каменьев, заморских бархатов теперь никто не давал, с канителью да битью тоже было неладно, но она полюбила простую шелковую нить и много наделала всякого узорочья, а в Подсосенском принялась за пелену с архангелом Михаилом.
— Царевнушка, подойди,— звали недужные.— Положи руку на лоб, полегчает.
— Не та у вас болезнь, чтоб руку класть,— отвечала она.— Суставы распухли, десны гниют.
Она пошла к архимандриту Иоасафу.
— Святой отец, моровое поветрие нас достигло, цингой зовется. Надобно вынуть запасы, людей лучше кормить. До весны доживем, глядишь, встанем на ноги. А сейчас бы зерна боле да мяса, всего, что по закромам осталось.
— Мяса и вовсе нет,— ответил архимандрит.— Солонину помаленьку стрижем. Кто знает, сколько еще в осаде сидеть.
