— Вода в пруду застоялась,— сказала Ксения.— Нынче нужно свежей воды. Может, трубу потянуть от Кончуры? И хоронить здесь нельзя, за стену надобно вывозить, много тлену, зараза идет. На капустном да луковом огороде может под снегом чего осталось,— продолжала она.— Надобно ночью людей послать, пусть погребут.
— Об том говори с воеводами,— сказал Иоасаф.— Я их унять не могу. Друг друга не любят, собачатся. Долгоруков на Голохвастова жалобы шлет, а Голохвастов на Долгорукова. То в измене друг друга винят, то на пьянство жалятся. Хоть погреба закрывай. Да как не погреть воинов после вылазки?
— Вино нынче полезно,— сказала Ксения.— Да водки б на нужды больных отпустить. Струпьями все покрыты, нарывами, водкой только и прижигать.
— Дам тебе два ведра,— согласился архимандрит.
— Бочонок, святой отец! — попросила Ксения.— У меня людей вповалку пять сотен лежит. Вчера три десятка померло.
— Тяжкие, тяжкие времена,— вздохнул Иоасаф,— Да нам смиряться никак не мочно. Москва на нас смотрит. Отец Авраамий, келарь, от Шуйского пишет, что и на Москве голодные дни. Однако, сказывает, помощь идет. Москва нам воинов посылает.
Ходила и к воеводе Долгорукову.
— Князь, пошли смотрельцев, чтоб вызнали, где у шляхты аптекарская палатка. Да надо ударить и все, что в палатке есть, сюда привезти. Люди у нас мрут.
Долгоруков почесал бороду.
— А что твои травы? Да знахарство? Говорят, ты уж многих поставила на ноги.
— Травы давно иссякли. Теперь терпеть до весны. А знахарством цингу не уймешь. Нужно у Сапеги да Лисовского всяких кореньев взять, капусту, морковь и лук. На огородах наших тоже под снегом пошарить. Лук да капуста сейчас спасенье.
— Я за пушками посылал, а не за луком,— сказал Долгоруков.— Знаешь ли, что порох в обрезе? Вот что надобно промышлять. За лук я людей класть не буду.
— Ну, так сами полягут,— сказала Ксения.
— У меня измена кругом! — закричал князь.— А ты мне про лук да капусту! Знаешь ли, что вчера вора поймали, он ворота ляхам собирался открыть?
— Князь, — тихо сказала Ксения, — не об измене с тобой толкую, а об том, чтоб людей спасти. Дай на вылазку ратников.
— Нет у меня народу,— устало ответил Долгоруков.
Она пошла к Голохвастову.
— Князь Долгоруков об измене толкует, глаза ему залепило, другого кругом не видит. А мне надобно людей, чтоб лекарства у посполитых. взять. Иди, говорит, к Голохвастову, может, он даст тебе воинов, лук и капусту воевать, а я привык пушки брать, на лук и капусту мне стыдно идти.
Голохвастов засмеялся:
— Ох и хитра ты, Ксенюшка! Я твою бабью хитрость вижу. Чтоб промеж двух мужиков влезть и свое получить.
— Полно, воевода,— укорила его Ксения,— какое свое? О своем ли теперь нам печься?
— Ладно,— сказал Голохвастов,— дам тебе стрельцов.
Да только разъясни им, что брать. В лечебных делах они народ неученый.
— Сама с ними пойду,— сказала Ксения.
*
Ее отговаривали. Настасьица плакала:
— Акся, сгинешь.
Но она собралась и стылой мартовской ночью вместе с пятьюдесятью удальцами выбралась из потайных ворот подле Сушильной башни. О воротах этих, давно заложенных, вспомнили старые монахи. Каменосечцы разобрали камень и поставили на его место железные двери, теперь можно было спускаться от стены в старый ров.
Пред тем вызнали, что аптечные избы есть и в стане Лисовского, и в стане Сапеги. Лисовский стоял в Терентьевой роще, а Сапега на Красной горе. Окружные деревни погорели в начале нашествия, посполитые поставили себе мазанки и наспех собранные избы из взятого отовсюду леса. Каждый стан обнесли валом с острогами и частоколами.
Решили наведаться к Сапеге. Этот гордый литовский рубака приходился племянником самому великому канцлеру, но военной славой решил затмить дядю. Сапега пришел на московскую землю с семью тысячами гусар, но под Троице-Сергиевом за ним стояли уже десять. Под рукой Лисовского пять тысяч самых разных наемников, в том числе и казаков, метавшихся то к одному войску, то к другому.
— Сапега богаче,— говорил стрелец Нехорошко.— У Сапеги больше возьмем.
Они обошли монастырь со стороны лукового огорода, здесь же оставили несколько саней с людьми, чтоб смотрели под снегом, не будет ли прошлогоднего лука. У Келарева пруда посадили еще десяток в засаду на случай, если придется прикрывать спешное бегство. Обойдя Клементьевский пруд да осмотревшись, вышли к стану Сапеги со спины.
Она была на удивление спокойна. Не приходилось еще бывать в ратных делах, но сейчас между черным небом и сумрачно-белым снегом ее не пугало ничто, даже опасливые переговоры стрельцов.
— Царевнушка, воевода наша, — говорили они ласково.
— С такой павой и помирать не страшно.
— Не помирать мы идем,— отвечала она.— А здоровье другим добывать.— И добавила: — Со мной вам везенье будет, воробушки.
Они засмеялись.
— Хо-хо! Воробушки! Мы воробьята стреляные да пужатые!
Ей стало внезапно тепло, и она подумала радостно: «Все обойдется, домой вернемся и снадобий привезем».
