Ксеродерма полностью

— За мужчину, естественно. Я нашла его довольно быстро. Всегда кто-нибудь вертелся под каблуками. Из этой особо выделенной категории я никого не пускала в свою постель. Я сделала всё, как в то время считала нужным. Жених предложил свои финансы, положение в обществе и, в придачу, совершенно дикую пунктуальность, занудство и монотонность. Со стороны невесты были предложены скромность, стыдливость, послушание и, естественно, невинность. Я решила, что у меня всё получилось. Он, со своей стороны, возгордился и возликовал. Он радовался тому, что ему попало в постель, и не задумывался о том, что его ожидает в жизни. Зато, я знала все очень хорошо. Похабные мозги пустыми не бывают.

— Извините, но я хотел спросить? Вы упомянули про невинность…

— Вы, дорогой мой доктор, сами поставили мне диагноз: болезнь Паркинсона, но отсутствием ума я не страдаю. Нельзя судить об интеллекте женщины по её амбулаторной карте. О мужчине — можно! Тогда я была молодой, здоровой и ещё умнее, чем вы можете себе представить. Этот вопрос я четко продумала и сделала, что надо и как надо. На эту тему вопросов больше не задавать, и она дальнейшему обсуждению не подлежит. Никогда! Запомните, никогда!

— Мне как доктору интересно об этом послушать.

— Никогда! Вам как доктору необходимо интересоваться моим настоящим состоянием, а не тем, маялась ли я в девичестве тягостными запорами или бегала на перегонки с ветром, страдая расстройством желудка.

— Потом вы жили с ним долго, бурно и счастливо? — спросил я.

— Потом, общаясь со своими подругами, я поняла, что были варианты значительно хуже, — с нескрываемым удовольствием сказала она.

— Никогда не понять глубину женского снисхождения и всепрощения…

— Ступайте, я устала, понадобится — позвоню.

И наступили мрачные дни, когда постоянно светит солнце.

К сожалению, двери закрываются.

Отрешенно двери открываются.

Ипохондрия — это нетерпение в получении болезни.

Тяжёлый бензиновый запах улицы. Тяжёлый винно-пивной запах подъезда с яркой доминантой мочи.

О, род людской, сколько можно, прикрываясь темнотой брызгать мочой и другими выделениями души!

Слушал, соглашался, кивал головой, написал, разъяснил, затем забрал причитающийся мне гонорар и ушёл.

Бывает неинтересно. Бывает рутина, бывает — всё знаешь и умеешь, и всё получается. Иногда наоборот, сказать нечего и улыбнуться проблематично. Бывает всё, я ничего не увидел и ничего не узнал, ухожу и не догадываюсь, что подобное бывает, а, впрочем, об этом думать не стоит.

На течение любой болезни в равной степени влияют и наши взлёты, и наши падения.

Всегда хочется бежать к нашим страданиям, потому что к здоровью не стремимся.

Если тебя в жизни что-то не устраивает, посмотри на свои ноги, куда они тебя привели, и на свою голову, где она была во время этого перехода. А в свободное время подумай, причем здесь голова и ноги твои, и больные мышцы, сухожилия, коленки и голеностопы.

Клей есть? Это как губная помада, только в первом случае — чтобы губы не смыкались, а здесь, наоборот.

Вернулся к себе, надел халат. Можно начинать.

Вошла женщина, она никогда не имела любви. В ней было все: и лень души, и страсть болезни.

Здоровые люди в её жизни закончились.

Кабинет наполнился холодом и равнодушием. На все вопросы она отвечала тихо, монотонно, многословно и длительно описывая собственные переживания. И все слова её были голыми, не покрытыми ни честностью, ни любовью, ни теплом, ни искренностью.

Я молчал, потому что не ведал, что сказать. Серьезной болезни я не видел и не чувствовал, я не мог её достать. Я дергал болезнь за хвост, но у меня ничего не получалось. Страдания, как все живые существа, часто бурно спариваются между собой и после этого, как правило, устанавливается кратковременный штиль. Она жила всю жизнь одна, и болезнь у неё была тихая. Она никому не мешала, её никто не замечал. Она называлась одиночество. Потом она задавала множество вопросов по поводу состояния своего здоровья и тяжело вздыхала или раздражённо улыбались, если мои ответы не подтверждали мнение о ёё тяжёлых недугах. Она ссылалась на последние открытия в области медицины и раздражалась еще больше, если я говорил, что ни о чем подобном не слышал. Я предложил ей раздеться для осмотра. Ее тело остро пахло зимой. Я устроил ему допрос с пристрастием. Оно молчало, только покрылось гусиной кожей. Я посмотрел на её соски и невольно подумал, что за всё время своего существования они смогли познать губы только взрослого мужчины.

Одевалась так же вяло, как и раздевалась. Потом она вспомнила, что забыла бюстгальтер на кресле, засунула его в сумочку, затем достала снова, не отворачиваясь от меня, обнажила груди, застегнула бюстгальтер, повернула его в должное состояние, поправила бретельки, присела в кресло.