— А…
— А во время совершения оного думается — вдруг не всё так страшно, вдруг простится, никто не заметит, никто не узнает. Мама в детстве пугала, что если будешь заниматься этим, на ладонях обязательно вырастут черные, густые волосы. Вам как врачу, вдобавок ко всему мужчине, наверное, интересно будет их исследовать с помощью увеличительного стекла или достаточно беглого осмотра? А вдруг?
— Я вам верю. Если бы не жили по принципу «а вдруг», то не было бы ни абортов, ни венерических заболеваний.
— Все-таки посмотрите на них. В молодости эти ладони были в руках любимого человека, в зрелые годы в постели или вне её эти ладони согревали и возбуждали, а сейчас и держаться не за что, а жить всё равно хочется. Если бы я не жила по принципу «а вдруг», то до этих лет я бы точно не дожила. Прошу вас, посмотрите, действительно, ни волос, ни иных следов любви. Такой я сама себе нравлюсь. Смотрите, смотрите, сколько вам будет угодно, я надеюсь, вы не хиромант, иначе горе мне, грешной. Хотя, если подумать, то мне и скрывать нечего.
— Вы были столь разумны и целомудренны?
— Я и сейчас думаю, что нет. Меня всегда было много, мне всегда хотелось больше, мне всегда хотелось выше. В моём теле, душе были и оставались многие. Мне действительно скрывать нечего, потому что незачем и не от кого. Вы мой врач, а не биограф.
— И каков результат?
— Вы сегодня обедали?
— Не удалось. Было много работы, но больше пустых, ненужных никому разговоров.
— Работа продолжится, разговоры тоже.
— Хотелось бы по существу…
— Я сегодня готовила. Да. Представьте себе, я большая мастерица во многих делах. Я решила себя побаловать. У меня получился замечательный суп с мясом. Я вам завидую, я вам искренне завидую, молодой человек.
— В чем же?
— Вы только что вы имели честь услышать, каким вкусным он у меня получился. Вы действительно счастливчик, можете с гордостью в течение ближайшей недели смотреть на своё отображение в зеркале, именно отображение, ибо там в любом случае будете не вы.
— Визит удался на славу.
— Да, сегодня у нас не всё сошлось, сошлось. Нет ничего опаснее голодного мужчины и объевшейся ленивой женщины, никогда не знаешь, что от них можно ожидать. И голод не тётка, и еда не сестра. Это всё равно, что килька в томатном соусе, давно забытая кем-то в морозилке, — или открыть невозможно, или, немного нагревшись, зловонно фонтанирует после первого удара ножом.
— Что в результате этих экспериментов с консервированными продуктами получили вы?
— Эту квартиру. При желании вы можете ее осмотреть. Она и я и есть килька в холодильнике.
— Не буду с глупым любопытством заглядывать под кровати, диваны. Я вам верю, и квартира ваша мне нравится.
— Очень?
— С моею не сравнить.
— Я догадывалась. Ибо закон есть, и я его знаю: так устроен человек, сколько ни грызи ногти от зависти, все равно новые вырастут.
— Вы меня неправильно поняли. Я хотел сказать, что чувствую я себя здесь довольно уютно.
— А тут и понимать ничего не нужно. Закон есть: так устроены мужчины — вначале рай в шалаше, ежеминутное наслаждение родинкой на милом и трогательном женском лице, которая через некоторое время начинает казаться самым обычным делом, а затем это маленькое пятнышко вызывает постоянное, необъяснимое раздражение. Как будто это ксеродерма. Вы знаете, что это такое?
— Видел один раз.
— Женщина устроена иначе: раздражение и отвращение иногда возникают практически мгновенно, и тогда для неё мужчина — что презерватив в первую брачную ночь.
— Я вполне сыт вашими замечаниями, позвольте откланяться.
— Так и быть, изголодавшийся вы мой. Я угощу вас вареньем. Готовила не я, но судя по внешнему виду, вполне съедобно. Она открыла холодильник и достала трехлитровую банку,
наполовину заполненную чем-то красно-жёлтым.
— Кому досталась первая часть этой пестрой симфонии? — спросил я.
— Его сейчас нет, извините, его сейчас здесь нет. Угощайтесь, будьте так любезны. Для кого я старалась? Почему едите прямо из банки? Сидели на жесткой диете в течение нескольких недель?
— Считайте, что я Карлсон, случайно залетевший к вам в окно и решивший немного подкрепиться.
— Это ещё кто такой?
— Человек с пропеллером на спине, сказавший самую умную фразу двадцатого века «Я ведь лучше собаки».
— Ну, если вы лучше собаки… тогда можно и из банки. Тог да, я думаю это вполне допустимо.
— Любая пища чем-то пахнет. Эта — детством. Вы прожили длинную жизнь, а в вашей квартире нет ни единой фотографии, ни одного цветка. Вам не одиноко?
— Цвести и распускаться здесь абсолютно некому, и на фотографии смотреть, большого желания нет.
